На главную / Русская интеллигенция / Вячеслав Пьецух. Рассуждения о писателях

Вячеслав Пьецух. Рассуждения о писателях

| Печать |


 

Тяжелые люди, или Проведение и поэт

Нет в нашей литературе явления более загадочного, чем Михаил Юрьевич Лермонтов, во всяком случае, ни один русский писатель не возбуждает столько недоумений, вопросов, предположений под общей рубрикой «если бы да кабы». Например: затмил бы Лермонтов Пушкина, если бы он не погиб, как говорится, во цвете лет? Кабы он не заболел в детстве редкой формой рахита, вышел бы из него гениальный художник в области изящной словесности, или нет? Коли Бог время от времени засылает к нам гениальных художников, то почему они так дурно себя ведут? А есть ли, в самом деле, Бог, если великие поэты погибают нелепо, едва околдовав своих современников и, как говорится, во цвете лет?..

По части рахита дело более или менее ясное: и Тургенева сделала тонким художником странная четырехмесячная болезнь, и, видимо, в Лермонтове рахит произвел в своем роде переворот. Это потому представляется вероятным, что до болезни Михаил Юрьевич был донельзя злобный мальчик: причудливо капризный, он устраивал истерики, когда кто-нибудь из старших посылал крепостного для наказания на конюшню, но жестоко преследовал кошек и нарочно вырывал с корнем любимые бабушкины цветы. Трудно даже вообразить, какие от природы в нем таились несметные силы зла, если и после переворота, наступившего с выздоровлением, его отличали такие склонности и поступки, какие пристали бы только будущему Стеньке Разину, либо отпетому самодуру-крепостнику. С благословления бабушки Елизаветы Алексеевны Арсеньевой, у него имелся маленький гарем из дворовых девушек и собственный зоопарк, он забавлялся со своим потешным полком, набранным из деревенских и соседских мальчишек, и любил устраивать кулачные бои силами молодежи села Тарханы; призом служил бочонок водки, который тут же и распивали победители, утирая слезы и расквашенные носы.

Собственно переворот заключался в том, что «он выучился думать. Лишенный возможности развлекаться обыкновенными забавами детей, он начал искать их в самом себе. Воображение стало для него новой игрушкой. Недаром учат детей, что с огнем играть не должно. Но увы! Никто и не подозревал в нем этого скрытого огня, а между тем он обхватил все существо бедного ребенка. В продолжение мучительных бессонниц, задыхаясь между горячих подушек, он уже привыкал побеждать страданья тела, увлекаясь грезами души» * Из неоконченной повести М.Ю. Лермонтова о себе. . То есть как-то случилось так, что одна хвороба повлекла за собой другую, ибо художественный талант есть отклонение от нормы, почти болезнь; прекрасная, общественно полезная, но болезнь. Все-таки норма – это приоритет семейного интереса и потребность в простом труде, а когда человек творит новые миры и населяет их живыми людьми, куда более интересными, чем соседи, да еще он повествует о них в третьем лице, как бы со стороны Всевидящего Ока, проникая в сокровенные мысли и тайные поползновения души, – то это уже будет, не сказать чтобы и человек.

В том-то все и дело, что писатель – не человек. Вернее, он наполовину иной, поскольку у него тоже побаливает печень и слабеет зрение, по сравнению с его современниками иной, на ту самую половину, что приближает его к замыслу Создателя, к образу мыслителя и творца. Недаром в просвещенном обществе с художником носятся, как с писаной торбой, поскольку публика, если и не понимает, то чувствует, что, например, писатель есть продолжение какой-то высшей функции на земле. Сам по себе он может быть пьяница и безобразник, но его творения представляют собой источник благородного беспокойства, помимо которого человечество неспособно полностью существовать. В частности, публика если не понимает, то чувствует, что литература ее как-то возвеличивает, приближает, поскольку каждому Сидорову очевидно: если великий Лермонтов мог написать «Тамань», а он русский и человек, то и со мной, Сидоровым, не все так просто, потому что я тоже русский человек.

Впрочем, эта логика исподволь работает только в просвещенном обществе и в более или менее культурные времена, – нынче у нас не то. Нынче мир до того пресытился литературой, что явись сейчас новый Лермонтов, его и не заметили бы, и он прожил бы свои двадцать семь неполных лет, околдовав только два десятка полусумасшедших метроманов, и застрелили бы его по ошибке при входе в торговый центр. Точно мир не стоит на месте: когда писателей было мало, среди них попадались гении, которым поклонялась нация, как божкам, а когда писателей стало много, масштаб дарований как-то резко усреднился и они перешли на положение кактусистов, краснодеревщиков и бродяг.

Итак, в маленьком Лермонтове произошел своего рода переворот, и он начал сочинять так рано, как, пожалуй, никто из наших великих не начинал. Вообще у него все было не по годам: мальчиком он писал вполне взрослые, отточенные стихи; отроком мысли не просто зрело, а как пристало настоящему мудрецу; впервые влюбился десяти лет отроду, причем по-настоящему, по-мужски; с младых ногтей мучился страхом смерти, а если ребенок постоянно думает о небытии, то от него точно жди «Патетической симфонии», теории относительности, «Мертвых душ»; учась в Благородном пансионе при Московском университете, он уже был похож на сердитого старичка. Недаром товарищи его не любили ни в пансионе, ни в университете, который пришлось оставить по причине академической неуспеваемости, ни потом в Школе гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров, – не любили больше зато, что был слишком не такой, как все, и ненормально самолюбив.

Заметим, что эгоцентризм Михаила Юрьевича по молодости лет складывался из того, что он 1) как Гоголь, чувствовал в себе предназначение необыкновенное, 2) стеснялся своего мелкотравчатого дворянства, 3) был нехорош собой. Против правды не пойдешь: Лермонтов действительно был мал ростом, кривоног, простоват лицом, очень плотен торсом и отличался непропорционально большой головой, какие бывают у кроликов и детей. Между тем он был чрезвычайно влюбчив, боготворил женщину и может быть, основной движущей силой его творчества на первых порах оказался комплекс, который вытекал из противоречия между отталкивающей внешностью и ощущением права на всех хорошеньких женщин провинции и столиц. То-то он был сильно озлоблен против прекрасной половины человечества и оттого желчен, мелко мстителен, изобретательно жесток до такой степени, что позволял себе поступки, на которые не отважится даже относительно порядочный человек. Он и чужие письма вскрывал, и наговаривал, и однажды довел девицу Екатерину Сушкову до нервного заболевания целой серией эскапад. Надо знать, что эта самая Екатерина Сушкова собиралась замуж за товарища нашего поэта, молодого богача и камер-юнкера Алексея Лопухина. И вот Михаил Юрьевич решил испробовать свои чары на бедной девушке, возвыситься в собственных глазах, спутать планы целому семейству и заодно сорвать зло на всех хорошеньких девушках провинции и столиц. Непостижимым образом он влюбил в себя Сушкову, заставил ее отказать богатому и знатному жениху и, таким образом, предпочесть гадательный союз с человеком бедным и нетитулованным, да еще косолапым, да еще непрезентабельным на лицо. В конце концов, Лопухин получил от ворот поворот, девушку родные посадили под домашний арест, а Лермонтов написал несчастной анонимное письмо, в котором разоблачал коварство корнета Лермонтова и чудовищный его план. После он сознался Сушковой, что не любит ее, да и никогда не любил, и девушка осталась, что называется, на бобах. Занятно предположить: если бы Михаил Юрьевич был статен и красив лицом, или вовсе не придавал значения своей внешности, он вряд ли опустился бы до такой низкой выходки, хотя, вероятно, поэзия его была бы не столь пронзительна и остра. Впрочем, он был гением, а у них не все так причинно-следственно, как у нас.

Что до второго пункта, сиречь слагаемого его молодого эгоцентризма, то непонятно, почему генеалогия Лермонтовых ему казалась нехороша. Вероятно, Михаила Юрьевича раздражало то же, что и Пушкина, сетовавшего на причуды истории, которая выдвинула на первый план молодые дворянские роды, идущие от певчих и разносчиков пирогов. На самом деле род Лермонтовых был весьма древен, и хотя в России они появились только в начале XXII столетия, при Михаиле Федоровиче Романове, в Шотландии Лермонтовы известны с XI века и упоминаются еще в связи с победой короля Малькольма над Макбетом, о которых писал Шекспир. Самый знаменитый предок Михаила Юрьевича – поэт и чернокнижник Томас Эрсильдаун Лермонт, написавший, по преданию, «Тристана и Изольду», а также прославившийся на всю Англию как пророк. Правда, отец нашего поэта был простым армейским капитаном, по выходе в отставку жил с сестрами в деревне, обеднел и умер сравнительно молодым.

С отцом Михаил Юрьевич почти не знался и в юные годы жил с бабушкой, родительницей его матери, скончавшейся в первой молодости, – бабушка его обожала и забаловала всю жизнь. Оттого он никогда не знал недостатка в средствах, но мотом не был, даром что служил в лейб-гвардии Гусарском полку, и кажется, только однажды позволил себе экстренное приобретение, когда купил у полкового командира лошадь за 1580 рублей; на современный счет, это то же самое, что оплатить стоимость итальянского автомобиля «дьяболо», который делается чуть ли не вручную и на заказ. Из Гусарского полка его перевели в Нижегородский драгунский и сослали на Кавказ за стихотворение «Смерть поэта», потом вернули в гвардию и определили в полк Гродненских гусар, потом опять назначили в Гусарский, опять исключили за дуэль с французом де Барантом, зачислили в Тенгинский пехотный полк и опять отправили на Кавказ. Друзей он не нажил нигде, но офицером показал себя отчаянным, храбрым до безрассудства и несколько раз представлялся начальством к наградам за действия против чеченцев, однако государь Николай Павлович представления последовательно отклонял.

Царь был злопамятен и Михаила Юрьевича не любил. С одной стороны, это как-то греет, что наш самодержец имел сию слабость – входить в свойские отношения с русскими писателями, и если он симпатизировал кому-то из небожителей, то всегда с позиции старшего брата, а если недолюбливал, то именно так, как можно недолюбливать, например, внучатого племянника по отцу. С другой стороны, это приятное качество вытекало из отношения наших деспотов к России как к семейному предприятию, а к русским как чадам и домочадцам, которых надо контролировать, школить и направлять. Он и направлял: сочинит корнет Лермонтов филиппику на высшее общество, стравившее Пушкина с Дантесом, – царь его на Кавказ, освежиться под чеченскими пулями; зачитает поручик Достоевский приятелям письмо Белинского к Гоголю – он его на каторгу за такую дерзость, а после в солдаты линейного батальона вплоть до выслуги в ундера.

И ведь не глупый был человек, говорил про себя – «мы, инженеры» и носил шпагу с георгиевским темляком. Как тут было не понять, что властелин 1/5 части земного шара безусловно поставит себя в дурацкое положение, если станет отслеживать каждый чих двадцатитрехлетнего мальчика, сочиняющего стихи. Или напротив, Николай Павлович мудрый был человек и отлично понимал, что Россия такая страна, где стерпят мор и трехлетний голод, но легко поддаются на подметные письма и сострадательные стихи * Как это было в начале Смутного времени, когда литературные агенты Дмитрия Самозванца легко распропагандировали войска Годунова, и в первую русскую революцию, может быть, больше спровоцированную «Песней о Буревестнике», чем невыносимым положением рабоче-крестьянских масс. . Разве что он был точно читатель неквалифицированный, поскольку ему резко не понравился «Герой нашего времени» * Название, предложенное издателем Андреем Краевским; у Лермонтова было «Один из героев нашего века». .

И он писал императрице, что-де Лермонтов «по-моему, это жалкое дарование, оно указывает на извращенный ум автора», с чем государыня деликатно не согласилась, даром что была немка и не выказывала значительного ума. С одной стороны, это как-то греет, что император пристально следил за текущей литературой и прочитал «Героя нашего времени» за два дня, но с другой стороны, огорчает, что отец нации литературы вовсе не понимал. Впрочем, по-настоящему культурных вождей у нас не было никогда.

Вот Фаддей Венедиктович Булгарин, тот понимал и напечатал в своей «Северной пчеле» восторженный отзыв о лермонотовском романе, находя в нем органическое продолжение пушкинской традиции, или лучше сказать, метода выделения прекрасного в чистом виде, в каком оно оказывается настолько же жизнетворным для духового организма, насколько для физического всегда были энергия солнца и кислород. Дескать, нет в «Герое» ни морали, ни философии ни сколько-нибудь осмысленного движения, а как прочитаешь, так сразу захочется обогреть несовершеннолетнего сироту. Такая характеристика тем более дорогого стоит, что Фаддей Венедиктович по-человечески Михаила Юрьевича не любил.

И то сказать: кроме Сушковой да бабушки Елизаветы Алексеевны, никто его не любил. И он никого не любил; приятельствовал с двоюродными братьями, товарищами по полку, своим издателем Краевским, но друзей у него не было никогда. Это, во-первых, потому, что никто ему был не нужен, а во-вторых, по той причине, что он сам тяжелый был человек. Среди наших художников это явление обыкновенное, и особенно русский писатель по преимуществу человек тяжелый: Херасков был злюка и подхалим, Сумароков злюка и драчун, Ломоносов злюка и интриган, Левитов с Николаем Успенским были форменные негодяи, Пушкин, и тот про себя писал «И с отвращением читая жизнь мою...» Лев Толстой был просто невыносим. Но вот какое дело – Михаил Юрьевич зло проказничал по той же причине, по какой Чехов хандрил, Гоголь морил себя голодом, Толстой занимался богостроительством, Куприн пил, то есть по той причине, что Проведение занесло их в чужую, враждебно организованную среду.

Отсюда понятно, почему писатель так или иначе перпендикулярен своей современности, – потому что он собственно человек, в идеальном понимании этой категории, который ненароком попал в сумасшедший дом. Или наоборот: если собственно человек есть все-таки восхитительная аномалия, в своем роде помешательство природы, от которого рождаются «Старосветские помещики» и 1-й концерт для фортепьяно с оркестром, то писатель – это юродивый, полоумный томящийся в царстве здравого смысла, от которого рождаются биржевые котировки, песенки, потворствующие половому созреванию, и футбол. Из этой логики вытекает, что писатель – немножко Христос, принесенный Проведением в жертву ради поддержания человеческого в человечестве, а крестными муками ему служат неотпускающая мысль, озлобленность против современности, алкоголь. То-то Михаил Юрьевич ничем так последовательно не занимался, как злословием и больше всего любил издеваться в глаза над кем попало; если издеваться было не над кем, он часами донимал своего денщика Василия Сердюк.

На что малосимпатична эта повадка, а и понять Лермонтова можно, и простить легко, поскольку случай занес его в Россию первой половины XIX столетия, к Маниловым и Собакевичам, которые ели, пили, мудровали над дворовыми флиртовали, презирали звание литератора, стрелялись, каторжничали и в лучшем случае изредка заглядывали в «Часослов». Правда, тогдашний читатель отличался поразительной чуткостью и сразу поставил Лермонтова наравне с Пушкиным, но в ту эпоху интересы просвещенного общества еще сосредоточивались на литературе, ибо дело было до телевидения, наркотиков, ко всеобщей грамотности и гегемонии дурака. В остальном внешняя жизнь была неприемлема, как сейчас, и опять же немудрено, что Михаилу Юрьевичу довлело озлобленное неприятие действительности и он откровенно чаял небытия. Белинский о нем писал: «Эта разудалая русская голова так и рвется на нож» – и точно: Лермонтов бы безрассудно храбр в бою, едва не заставил де Баранта драться вдругорядь, однажды его вызвали на поединок сразу трое попутчиков на Георгиевск и он буквально вынудил картель у Николая Мартынова, который ни сном, ни духом не собирался приглашать его к барьеру, так как был добродушен и трусоват.

Костлявая не заставила себя ждать: 15 июля 1841 года, во вторник, около семи часов вечера Лермонтов был застрелен на дуэли из пистолета Кухенрейтара, первым же выстрелом и наповал, хотя видимость в тот день была плохая, противника секунданты нарочно поставили в самую невыгодную позицию, да еще убийца не умел стрелять, даром что был майор. Тело двадцатишестилетнего поручика Тегинского пехотного полка несколько часов лежало под проливным дождем, после было доставлено на квартиру, водружено на обеденный стол и сплошь убрано цветами по инициативе пятигорских дам, которые, между прочим, заметили, что у покойного было такое удовлетворенное выражение лица, будь-то он, наконец, наткнулся на идеал. Дамы плакали и роптали на неправедную судьбу.

Однако же во всех проявлениях природы Проведение настолько расчетливо и логично, что не верится, чтобы безвременная кончина гения означала нелепую и обидную случайность, лишившую мировую культуру таких перлов творение, как даже трудно вообразить. Лермонтова не стало потому, что за неполные двадцать семь лет жизни он исполнил все, что должно, состарился духом и остро желал уйти. Недаром зеленым юношей, у которого только-только усики обозначились, он сочинял, как Лев Николаевич в сорок лет, а Федор Михайлович в пятьдесят; недаром он предчувствовал гибель, и то напишет «я б хотел забыться и заснуть», то «навылет в грудь я пулей ранен был», то «я – как человек, зевающий на бале, который не едет спать только потому, что еще нет его кареты» – но вот карету подали и он уехал в небытие.

Хотя законно будет предположить, что Михаил Юрьевич накаркал себе кончину. В этом случае никак нельзя согласиться с Шекспиром, утверждавшим, будто литература есть ни что иное, как только «слова, слова, слова». Литература – если она точно литература, – это религия, это вера, способная, например, сделать человека из млекопитающего отряда приматов, которое хотя и передвигается на задних конечностях и производит членораздельные звуки, но по существу так же отличается от собственно человека, как христианин от людоеда с острова Марабу. Христианин благостен и спокоен, потому, потому что он знает – впереди вечная жизнь, даже если объективно это самообман; так и собственно человек, воспитанный литературой, благостен и спокоен, ибо он знает, что вера, надежда, любовь, прекрасное, честь, отечество суть, но действительность, данная нам как проявление божества. В том-то и вся религия, что выдуманный Максим Максимович куда материальнее, существеннее, доказательнее соседа Сидорова, который с утра нарежется водки и сядет за домино.

Кроме этой религии, у нас в России ничего нет. Православие все же не привилось, как показала Октябрьская революция и последовавшие за ней семьдесят лет невразумительного строительства, с коммунистической идеей мы расплевались, труд как содержание – это не наше, наживка как мировоззрение нам тоже не по нутру. Между тем Россия способна убедительно существовать, если только ею руководит какой-нибудь метафизический идеал. Отсюда легко себе представить, что станется с нашим отечеством, когда образуется первое поколение русских людей, не читавших Чехова, едва слышавших о Пушкине и не знающих наизусть из Лермонтова «Наедине с тобою, брат, хотел бы я побыть». Ведь на все что угодно, способен русский человек, если родная литература не держит его в узде. Хотя, может быть, мы просто молоды как нация, а молодость – это недоразумение и беда.

В сущности, Лермонтов потому и подставил себя под пулю Николая Мартынова что был молод, то есть недалек тем участком головного мозга, который отвечает за поведенческое в быту. Доживи Михаил Юрьевич хотя бы до тридцати трех лет, он точно пришел бы к спокойному сознанию, что мир принадлежит дуракам, что все зло на земле от скуки, которой страдал его Печорин, будущий народоволец, что нужно жить долго и безмятежно работать на родную литературу – единственно высококачественный продукт, который делают на Руси.

 


Страница 20 из 20 Все страницы

< Предыдущая Следующая >
 

Комментарии 

# Николай Гуськов   27.06.2013 11:58
Вячеслав Пьецух попытался отстоять имя гениального русака из Орла Н. Лескова. Понять гениальность Лескова свойственно не всем писателям и тем более критикам. Это способен осуществить лишь тот, кто понимает русака своим нутром. Статья отлична от многих критических статей швондеризованны х критиканов. Лесков - как Пушкин и Лермонтов с Есениным составляют духовную ось идентификации нации русак. Жаль, что Вячеслав Пьецух не указал на рассказы "Отборное зерно" и "Уха без рыбы", которые являются шедеврами мировой классики. И про Шолохово не справедливо указал, что он прожил 30 лет безбедно ни за что. А ведь Михаил Шолохов "Тихим Доном" раскрыл русака в его первозданной природе. Развал русского общества через разделение сословий, разьединение русаков и их уничтожении пулеметчицами еврейками и китайскими наёмниками. Москва - столица русака. Русской республике быть. Лесков - гений.
Ответить | Ответить с цитатой | Цитировать

Вы можете прокомментировать эту статью.


Защитный код
Обновить

наверх^