На главную / Русская интеллигенция / Ученый скот

Ученый скот

| Печать |


СОДЕРЖАНИЕ

  1. Ученый скот (текущая позиция)
  2. Страница 2
  3. Страница 3
  4. Страница 4
  5. Страница 5
  6. Страница 6

Эта статья была опубликована в 1986 году в нелегальном журнале EUROPA польского профсоюза "Солидарность", от имени анонимного русского автора. Приводится без изменений в переводе с польского.

УЧЕНЫЙ СКОТ

Название этой статьи описывает положение учёного в Советском Союзе. Предлагаемый краткий очерк извлечен из подробного исследования, посвящённого этому вопросу и подготовляемого к печати. Полагаю, что следующее дальше изложение уже оправдывает принятый мною термин. Я вовсе не хотел оскорбить им всех людей, занимающихся наукой в нашем государстве, но, следуя требованиям социологии, пытался точно описать условия жизни и психические установки наиболее распространённого типа советских учёных. Как будет видно из дальнейшего, выбранный термин имеет также серьёзное биологическое обоснование.

Я не буду заниматься здесь всеми видами деятельности, какую наше начальство считает "научной". По советским официальным данным, число всех "научных работников" достигает у нас нескольких сот тысяч, и это отмечается как важное достижение, в соответствии с общей тенденцией оценивать все достижения количественными показателями. Но подавляющее большинство людей, включаемых в указанную категорию, имеет лишь отдалённое отношение к науке.

Почти все сотрудники наших "прикладных" институтов занимаются деятельностью, выполняемой на Западе в заводских лабораториях ­­– рутинным изучением материалов или испытанием образцов. Для заработка и престижа они обзаводятся учёными степенями, вовсе не свидетельствующими в нашей стране о способности к научному мышлению. Я не буду говорить здесь об этой армии безыдейных исполнителей, регистрирующих или искажающих факты по указаниям начальства. Они ничем не отличаются от других советских служащих, кроме, может быть, некоторых притязаний на интеллигентность.

Я не буду говорить и о преподавателях высших учебных заведений, поскольку для них, как правило, научная работа является лишь обязательной фикцией, о которой приходится вспоминать при составлении ежегодных отчётов. Эти "работники идеологического фронта" подбираются и оцениваются по критериям, не имеющим ничего общего с наукой. Исключение составляют часть преподавателей Московского и Ленинградского университетов, где тлеют ещё последние искры научного интереса. Эти люди находятся в том же, или в худшем положении, чем сотрудники научно-исследовательских институтов – так называемых "НИИ".

Я не касаюсь также положения людей, занимающихся гуманитарными науками. В этой области объективная наука у нас по существу запрещена. Для каждой философии, для каждого исторического явления установлены обязательные толкования, так что вся гуманитарная учёность превратилась в нечто вроде богословской традиции без бога. Конечно, у нас есть люди, всерьёз интересующиеся историей, филологией и философией, но они служат дворниками, истопниками и ночными сторожами, или зарабатывают себе на жизнь сезонной работой в бригадах "шабашников". Нынешняя "гласность" ничуть не отразилась на описанной ситуации, а означает, что тем же людям приходится несколько иначе болтать. Положение наших "гуманитарных" учёных я также откладываю до более подробного исследования.

Я буду говорить здесь лишь об учёных, работающих в области точных наук, техники и естествознания. Если называть учёными тех, кто выполняет самостоятельные исследования на уровне, сопоставимом с критериями публикации в серьёзных западных изданиях, то число их составляет у нас несколько тысяч. Служат они преимущественно в институтах Академии наук и отчасти в ведомственных институтах, подчинённых министерствам.

Дальше описывается положение этих учёных в том виде, как оно сложилось к концу так называемого "периода застоя", и как оно существует по сей день, поскольку "перестройка" и "гласность" не оказали никакого благоприятного влияния на условия работы учёного. Напротив, изменение процедуры "аттестации" учёных облегчило администрации расправу с неугодными лицами, а введение "хозрасчёта" ускорило распад оставшихся от прошлого структур.

––––––––


Главным условием, определяющим социальное положение и психическую установку советского учёного, является зависимость. Конечно, в этом он не отличается от советского гражданина вообще, но зависимость учёного, связанная с ограничением и подавлением его творчества, принимает особые формы, заслуживающие отдельного изучения. Можно предположить, что действие этой социальной зависимости на психику учёного глубже, чем у любой другой группы советского населения, за исключением деятелей литературы и искусства.

В России никогда не было академической свободы в западном смысле слова, но всё же в университетах и в Академии наук были некоторые элементы автономии, занесённые из Европы при заимствовании этих учреждений. Всё это давно уничтожено. Бюрократия завладела у нас наукой и образованием, превратив их в нечто очень непохожее на европейские образцы.

Карьера учёного начинается со школьной скамьи, где его приучают к специфическим формам повиновения. Школьные учителя, уже три поколения воспитанные в этом повиновении, не поощряют любознательность и подвижность ума. Сами они не способны обычно ни к какой самостоятельности, боятся необычных вопросов и трудных задач, а потому ограничиваются повторением учебника. У более способных учеников такая установка не всегда убивает интерес к науке, но приучает их скрывать свои мысли, поскольку неизвестно, какое мнение будет одобрено начальством. При поступлении в вуз молодой человек наблюдает негласные критерии отбора: расовую дискриминацию, предпочитающую "коренную национальность" и особенно направленную против евреев; влияние "комсомольских характеристик" и так называемой "общественной работы"; покровительство отпрыскам привилегированных родителей, доходящее до фальсификации экзаменов; наконец, прямой подкуп, то есть приём в вуз за деньги или услуги. При обучении в вузе студент приучается ориентироваться на "перспективные" направления и влиятельных преподавателей, от которых зависит оставить его в аспирантуре или направить на работу в престижное учреждение. Верность собственным научным интересам, неумение приспособиться к принятым взглядам и твёрдость в отстаивании своей позиции неизбежно приводит к исключению студента, или к назначению его в какое-нибудь захолустье.

Назначение на службу связано с теми же видами дискриминации, что и приём в вуз. Таким образом, каждый сотрудник НИИ проходит через двойное сито бюрократического отбора, не имеющего ничего общего с отбором по научным способностям. Это не удивительно: научные учреждения, заинтересованные в научных результатах, составляют в Советском Союзе исключение, поскольку бюрократическая деятельность главным образом фиктивна. Но в исключительных случаях, особенно при военных исследованиях, по отношению к способным людям проявляется некоторая терпимость, и им иногда покровительствуют влиятельные лица. Это обозначается заимствованным у уголовников словом "блат".

Как мы видим, личность учёного уже с самого начала его карьеры подвергается фрустрации, вырабатывающей в нём угодливость и покорность. Напротив, вытесняются и извращаются "мужские" черты характера – смелость, неуступчивость, способность к инициативе и лидерству. Последствия такой дрессировки ещё хуже, чем действие казарменной муштры, поскольку в карьере военного покорность начальству перемежается с дозволенной агрессивностью по отношению к подчинённым. Но молодой учёный лишь в пожилом возрасте может стать чьим-нибудь начальником, и ему не на ком проявить свою агрессивность. К тому же одарённые учёные редко стремятся к административной деятельности, так что их агрессия в течение всей жизни остаётся фрустрированной, не находя выхода ни в служебной сфере, ни, тем более, в общественной. Им остаётся сублимировать её в научной работе, но и здесь их ожидает фрустрация, прежде всего в виде узаконенной кражи результатов труда.

Иностранные учёные редко отдают себе отчёт в том, что научные результаты советских учёных чаще всего не принадлежат им самим, а составляют плагиат. Работа, опубликованная под именем "известного" учёного, особенно занимающего должность директора института, заведующего отделом или лабораторией, в большинстве случаев принадлежит кому-либо из его подчинённых. Если работа опубликована как "совместная", то обычно "известный" учёный, возглавляющий список авторов, в лучшем случае знает содержание статьи, подлинными же авторами являются другие. Часто такая "совместная" работа принадлежит лишь одному из указанных "соавторов", остальные же к нему "приписываются" в виде платы за оказанную протекцию. Молодые учёные считают такую практику чем-то самим собою разумеющимся, подчиняясь ей столь же беспрекословно, как начинающие киноактрисы повинуются прихоти своего босса. Этот обычай по своим моральным последствиям хуже проституции, как и вообще духовное растление хуже физического.

"Главный соавтор" должен быть способен усвоить в некоторой степени содержание работы, чтобы иметь возможность говорить о ней на заседаниях, при встречах с иностранцами, и т.п. В особенности это относится к экспериментальным работам, где он присваивает себе замысел эксперимента, обычно принадлежащий другому соавтору, а иногда украденный у человека, вовсе не указанного в статье. Этот настоящий автор работы сам не в состоянии "выбить" необходимые для неё средства и особенно приборы, так что идея присваивается в обмен на административную поддержку. К такому "соавтору" и отсылают обычно по поводу подробностей: вообще, научные менеджеры тем легче уклоняются от обсуждения подробностей, чем выше их академическое положение.

Описанная практика касается почти всех работ прикладного характера, значительной части экспериментальных и даже многих теоретических. В особенности этот "закон плагиата" относится к присуждению различных премий, которое производится келейно. Как правило, премия присуждается целому "коллективу", возглавляемому директором института, заведующим отделом и т.п., причём настоящий автор открытия (если есть вообще какое-нибудь открытие) может находиться в списке – или нет.

Итак, первым фактом, с которым сталкивается в своём НИИ молодой учёный, является "принуждение к сожительству" со своим начальником. Ещё недавно такая практика воспринималась как унижение и встречала некоторое сопротивление, но в последние двадцать лет, в эпоху "застоя", она стала общим правилом. Конечно, аналогичные явления встречаются и в цивилизованных странах, но там они не могут стать правилом, поскольку у молодого человека есть выбор, а произвол научного руководителя ограничивается страхом скандала, то есть общественным мнением. У нас же молодой учёный, вышедший из повиновения своему начальству, изгоняется с "характеристикой", практически закрывающей ему путь к профессиональной работе, а коллеги не пойдут дальше частных разговоров, оберегая собственную карьеру. Общая трусость среды гарантирует жуликам безопасность. Может быть, это и есть главный результат сталинских "репрессий".

Другим условием, с которым сталкивается в своём НИИ молодой учёный, является принудительность темы исследования. Он должен отказаться от собственных научных интересов, какие могли у него образоваться в студенческие годы, и попросту присоединиться к работам, ведущимся в "его" лаборатории. Если у молодого человека есть выбор, такое условие кажется естественным: он не должен поступать на службу в такое место, где занимаются неинтересным ему делом, и нельзя требовать, чтобы лаборатория применялась к его вкусам. В этом смысле поступление молодого человека на службу есть добровольно принятое им обязательство. Но у советского молодого учёного выбор службы очень редко бывает добровольным: после окончания вуза он чаще всего принудительно "распределяется" в некоторое учреждение и не может уклониться от такого назначения под страхом суда. Конечно, во многих случаях студент, выбравший себе руководителя дипломной работы, имеет возможность продолжить ту же деятельность в научном учреждении, где этот руководитель пользуется достаточным влиянием. Но очень часто такое влияние оказывается решающим фактором уже при специализации, на третьем курсе, так что молодой человек начинает с того, что отказывается от собственных научных интересов – ради житейских.

–––––––––


Итак, начинающий учёный впрягается в чужую телегу и тащит её много лет, иногда всю свою научную жизнь. В институте он находит сложившееся соотношение сил и жёсткую кадровую политику. Чтобы удержаться и преуспеть в этой системе, ему надо знать, кто в институте сильные люди, и научиться ладить с этими людьми. На первый взгляд, все эти обстоятельства встречаются и в цивилизованных странах. Но там, прежде всего, сильные люди в институте очень часто бывают и сильными учёными, а у нас – почти никогда, и затем, кто не ладит с бюрократами "своего" института, тому обычно некуда податься.

Есть обстоятельство, ускользающее от иностранцев и вряд ли принимаемое во внимание при сравнении наших и западных учёных: зависимость от государственного жилья. Через несколько лет работы в НИИ молодой учёный может надеяться получить от своего института квартиру (или комнату в "коммунальной" квартире). Получение "жилплощади" зависит от произвола администрации, поскольку "профсоюз" и "мнение коллектива" являются фикциями. Человека, не вполне угодного правящей в институте клике, или просто не особенно интересующего влиятельных лиц, могут оставить без квартиры сколь угодно долго: "спускаемые" институту квартиры каждый раз отдают другим. Всё это время ему приходиться ютиться на жилплощади своих родителей или снимать комнату, на что не хватает его зарплаты, так что поиски приработков вытесняют научные интересы. Квартиру же он снять вообще не в состоянии: в тех редких случаях, когда сдают на какой-то срок целую квартиру, заламывают цены, не- совместимые с его возможностями.

Предоставление государственной квартиры означает, по существу, возможность иметь семью. Формально советскому гражданину не требуется разрешение жениться, но жена должна получить разрешение жить в одном помещении с мужем, или муж – с женой: такое разрешение называется "пропиской", и унизительный смысл этого термина скрывается при переводе невинным словом registration.

На Западе квартиры могут быть дороги, но если идёт зарплата, их всегда можно снять. У нас же человек привязан к государственной квартире, как пёс к своей будке. Обещание дать квартиру, или сменить квартиру на лучшую, служит безотказным средством держать человека в повиновении. При увольнении с работы квартира чаще всего (но не всегда!) остаётся за нанимателем, однако, переход на другую работу весьма сложен. Об этом мы ещё скажем дальше.

Продвижение по службе и зарплата зависят от усмотрения дирекции. Как во всякой бюрократической системе, продвигается обычно не тот, кто сам умеет что-нибудь делать, а тот, кто умеет "организовать" работу, то есть "возглавить" работу других. Мы уже видели, что это означает в контексте научных публикаций. В последние годы никто уже не предполагает, что лицо, возглавляющее какое-нибудь научное подразделение – отдел или лабораторию,  – является авторитетом в соответствующей специальности. Спрашивают, с кем он связан, на кого опирается, сколько может продержаться. Таким образом, наша научная система избавляется от пережитков средневековой "республики наук и искусств" и приближается к современному идеалу чистой бюрократии.

Карьера учёного опирается на его учёную степень, от которой ещё недавно прямо зависела зарплата. Реформы "перестройки" ослабили эту связь, так что теперь неугодному человеку могут долго не повышать зарплату и после "защиты". Есть две учёных степени – кандидат наук и доктор наук, первая из которых в наше время примерно соответствует докторской степени на Западе, а вторая должна была вначале означать особенно высокую квалификацию, но очень обесценилась за последние двадцать лет. Теперь кандидатов развелось так много, что это звание почти лишилось престижа, да и доктора имеются уже в изобилии. В наши дни учёная степень свидетельствует лишь о связях диссертанта, в особенности же о его статусе в своём НИИ. Можно не иметь никаких научных результатов и получить степень за жалкую компиляцию, состряпанную чужими руками – таковы почти все диссертации в Закавказье, в Средней Азии, на Украине, и многие в России. И можно иметь прекрасные достижения без всяких шансов на учёную степень. Особенно трудно получить учёные степени евреям, и невозможно – людям с самостоятельным характером и отклоняющимися политическими взглядами. Вообще, "еврейский вопрос" занимает существенное место в жизни наших НИИ, поскольку после всех усилий нашей кадровой политики евреи всё ещё составляют бóльшую долю среди учёных, чем во всём населении страны. Это следствие антисемитской политики царского правительства, запрещавшего евреям проживать вне особой зоны на юго-западе империи, но делавшего исключение для лиц с высшим образованием. Таким образом, царское правительство косвенно способствовало образованию евреев, а советское прямо ему препятствует.

Советскому учёному трудно переменить место службы. Для этого надо, прежде всего, чтобы его квартира не относилась к категории "служебных", потому что в таком случае его выбросят на улицу сразу же после увольнения. Если квартира остаётся за ним, как это бывает в большинстве случаев, надо, чтобы новое место службы находилось в том же городе и в пределах досягаемости от этой квартиры, или же ему приходится прибегнуть к тяжкой и длительной процедуре обмена квартиры, что не всегда разрешают.

При уходе с работы человеку дают так называемую "характеристику", содержащую не только мнение начальства о его профессиональной работе, но также обязательные формулы, удостоверяющие политическую лояльность, –  что в наше время означает просто смирное поведение. Главной из этих формул служит символическое выражение "морально устойчив". Отсутствие этой формулы или замечание о  "недостатках в общественной работе" представляет собой сигнал другим учреждениям не принимать человека на службу. Формально директор имеет право принять его, но обычно, прочитав обязательную "характеристику" и обнаружив в ней "сигнал", он звонит на прежнее место работы и выясняет, что действительно инкриминируется данному лицу. В итоге этой тайной дипломатии человеку отказывают в работе, придумав какой-нибудь предлог.

Чтобы получить "характеристику", заинтересованный человек должен запросить её проект у заведующего лабораторией, а затем отнести его в партбюро (даже если он не член партии), в профбюро (даже если он не член профсоюза) и добиться подписей соответствующих чиновников; после этого он должен представить документ на подпись директору. Вся эта процедура крайне унизительна, поскольку каждая инстанция может произвольно изменить предложенный текст, уже отражающий произвол завлаба. Часто случается, что против данного лица вообще нет претензий, но его намерение уйти раздражает начальство; тогда ему выдают "вдогонку" плохую "характеристику", чтобы его "наказать". Плохая "характеристика" – то самое, что обозначалось на старом русском языке выражением "волчий билет". Обжалование "характеристики" практически невозможно.

––––––––


Только что описанная "кадровая политика" сложилась не сразу. В ней действовали два принципа отбора. В первые десятилетия советской власти в науку не допускались выходцы из "буржуазии", в том числе из интеллигенции. Чтобы попасть в вуз, надо было искупить грех своего "соцпроисхождения": проработать пару лет на заводе и заслужить положительную характеристику заводской партийной ячейки. Многие проникали через этот барьер, приучаясь унижаться. Особенно трудно было сыновьям и дочерям людей, занимавших заметное положение в дореволюционной России; в дальнейшем почти все они были истреблены.

Со временем контроль "соцпроисхождения" превратился в проверку лояльности по отношению к начальству. После войны было уже не столь важно, что чей-то отец был "кулак" (то есть зажиточный крестьянин) или "поп" (то есть священник). На первый план вышли "характеристики", выданные учреждениями или "общественными организациями", то есть похвальные грамоты за смирное поведение.

Итак, первый принцип отбора – превратившийся в наше время в отбор на покорность – отсеивает независимые характеры, а поскольку яркому таланту обычно сопутствует независимость, то научные кадры формируются у нас в основном из посредственностей.

Второй принцип отбора, введенный Сталиным во время войны с гитлеровской Германией, – это расовая дискриминация, в соответствии с новой шовинистической ориентацией диктатора, заменившей "пролетарский интернационализм" истреблённых большевиков. Дискриминации подвергались, наряду с некоторыми народами Крыма и Кавказа, евреи и немцы, то есть две нации, особенно выделявшиеся своим образованием и внёсшие важный вклад в русскую культуру. В отличие от прямой политики Гитлера, сталинская дискриминация всегда была необъявленной бюрократической практикой: она проводилась путём фальсификации экзаменов и кадровых манипуляций. Отдельные представители дискриминируемых наций используются в научных учреждениях, даже делаются академиками и служат (вполне сознательно) для обмана иностранцев по этой части.

Ясно, что этот принцип отбора также не способствует эффективности научного творчества. Практика цивилизованных стран состоит в том, что каждый талантливый человек сразу же используется по своей специальности, независимо от его происхождения. Может возникнуть вопрос, какую пользу получает советский режим от обоих принципов отбора кадров. Но такая постановка вопроса неправомерна, потому что бюрократическая система, номинально предназначенная что-нибудь производить – всё равно, товары или науку – направляется вовсе не требованием эффективности производства. Бюрократическая система развивается по своим внутренним законам, наподобие некоторого организма или, лучше сказать, злокачественной опухоли. Некоторый шаблон, однажды возникший в ходе такого развития, может сохраняться неограниченно долго, незаметно меняясь под действием обстоятельств. Система порабощена своей историей. Мы описали, как возникли оба принципа кадрового отбора; этим и исчерпывается их объяснение, а исчезнут они, по-видимому, вместе с системой.

–––––––––

Как мы видели, главную роль в управлении институтом играет директор, и надо выяснить, кто такие эти директора. До революции Академия наук не делилась на институты, а была, подобно другим академиям, обществом учёных, пользовавшимся покровительством государства, но свободно избиравшим своих членов. Академики были чаще всего профессорами университетов или других учебных заведений. Институты были образованы в двадцатые годы, и во главе их оставались обычно академики, наиболее компетентные в соответствующих областях. Звание академика, при всех случайностях избрания, всё же зависело тогда от учёных трудов. Когда Академия превратилась из научного общества в бюрократическое учреждение, постепенно установился обратный порядок: хотя по прежнему полагается, чтобы директором был академик, сначала назначают угодного начальству человека директором института, а потом уже избирают его академиком. В общем, выбирают, кого прикажут, но всё-таки интриге отводится некоторая роль, так что академики обеспечены интересными занятиями. Нравы нынешней Академии описал в посмертно опубликованных записках известный астрофизик Шкловский, ставший членом разных иностранных академий, но напрасно баллотировавшийся в нашу. Опубликование этих скандальных записок стало возможным благодаря нынешней "гласности", позволившей некоторой группе академиков публично свести счёты с другой.

Падение Академии завершилось, когда ей приказали выбрать президентом некоего Марчука. Гурий Иванович Марчук получил в московских учёных кругах нелестную кличку "Дурий Иванович"; объясню для иностранцев, что изменение одной буквы придаёт имени Марчука сходство с русским словом "дурак", означающим глупого человека в житейском смысле слова. Кличка эта несправедлива, потому что как раз в этом смысле Марчук не глуп. Мне неприятно пересказывать такую пошлость, но, как говорится, из песни слова не выкинешь, и читателю любопытно будет узнать, какой фольклор создаёт описываемая среда. Все президенты до Марчука имели определённое отношение к науке, и ни один из них кличек не носил. Марчук – первый из них, кто совсем не учёный. Отнюдь не лишённый способностей, он понял, что изучение науки – косвенный и ненадёжный путь к академическим должностям, и выбрал прямой путь – изучение начальства. Таким образом он оптимизировал свою карьеру, исключив из неё всё, не относящееся к делу.

Но совершенство в любом жанре даётся нелегко, и пока ещё не все академики специализировались в начальствоведении. Среди них всё ещё встречаются серьёзные учёные, но они вымирают, и на смену им приходят академизированные директора. Может быть, со временем Академия наук стала бы ещё одной иллюстрацией к закону Паркинсона – замкнутым в себе учреждением, решающим лишь свои внутриведомственные задачи. Этому препятствует, однако, упорно существующая вне нас объективная реальность – зарубежный мир.

––––––––––

Прежде всего, из-за внешнего мира приходится поддерживать некоторый военный потенциал, а для этого всё-таки нужны учёные. Мы ещё вернёмся в дальнейшем к этой главной причине сохранения науки в нашей стране. Но, кроме того, для престижа нашей великой державы приходится посылать делегатов на разные конгрессы и конференции, а за границей принято, чтобы делегаты представляли не "руководство наукой", а саму науку. Добиться этого трудно, поскольку делегаты должны быть прежде всего "морально устойчивы" в смысле наших служебных характеристик, то есть не вступать ни в какие человеческие отношения с иностранцами, не высказывать ни- каких несогласованных мнений, и вообще вести себя как заводные куклы. Учёные, удовлетворяющие этим требованиям, отбираются органами КГБ, а чтобы им не приходилось много трудиться, списки подходящих делегатов составляются на длительный срок – по возможности навсегда. Поэтому на международные встречи едут одни и те же лица, а поскольку критерии "гебистов" не всегда совпадают с научными, то часто случается, что в составе советской делегации не оказывается ни одного лица, прямо связанного с обсуждаемым предметом.

Зато при всякой непременно состоит осведомитель КГБ – "стукач". Слово это происходит от русского глагола "стучать", и у читателя-иностранца может возникнуть вопрос, при чём тут этот глагол. Так вот, в каждом советском учреждении имеется запертая комната без надписи и без звонка, открываемая изнутри по стуку, для тайных бесед представителей КГБ с членами коллектива, исполняющими свой патриотический долг. Стукачом может быть в крайнем случае переводчик или секретарь, которые в любом случае представляют после поездки свои доклады, но чаще всего в делегацию входит учёный муж, не брезгующий этим ремеслом. Среди академиков и членкоров доля стукачей не меньше, а значительно больше, чем во всей советской популяции. Многие из них начали "стучать" ещё в самом начале своей академической карьеры, и как раз благодаря приобретённой таким образом репутации продвигались на руководящие должности быстрее своих коллег. Поэтому люди, которые у нас что-нибудь возглавляют, чаще всего бывшие стукачи. Не приходится удивляться, что наши научные администраторы вызывают безотчётную антипатию даже у иностранцев, не посвящённых в эти служебные тайны.

Конечно, не все наши академики стукачи, а за некоторыми и в самом деле приходится следить. Некоторым видным советским учёным в течение всей их карьеры не разрешают выезжать за границу. Может случиться, что такой человек на каком-нибудь этапе своей карьеры проявил некоторую независимость. Но иногда такой запрет просто необъясним, поскольку обиженный им субъект ничем не лучше других.

––––––––

Описанные выше условия создали особый тип учёного; со всеми должными извинениями перед единичными представителями более старой традиции, я называю эту породу термином "учёный скот". Читатель может усмотреть в этом ругательство, но в действительности это научный термин. Как объясняет Конрад Лоренц, приручение диких животных производится путём выбраковки наиболее упрямых особей и отбора наиболее покорных, причём упрощаются все виды поведения, в которых не заинтересован скотовод. Лоренц сравнивает с этим процессы доместикации в современном человечестве, в частности, упрощенное поведение современной молодёжи, и находит поразительное структурное сходство. Таким образом, термин "скот", означающий домашнее животное, вполне уместен в более широком контексте вырождения нашей культуры. Он не обязательно применим к любому индивиду, но, к сожалению, применим к обществу, возникающему у нас на глазах. Он в особенности применим к отдельным группам, где происходит направленный отбор на покорность. Отсюда – учёный скот.

–––––––––


Можно предположить, что условия содержания наших учёных не способствуют появлению оригинальных работ. Моральные условия, в которых формируется советский учёный, были описаны выше; что же можно сказать о материальных условиях его работы?

Прежде всего, наша наука искусственно изолирована от международного сообщества учёных. Уже было сказано, как составляются делегации, направляемые на международные встречи. Этот порядок приводит к тому, что молодые учёные, как раз находящиеся в стадии приобщения к процессу научного творчества, оказываются от него отрезанными. Но и все учёные вообще получают информацию со значительным опозданием. Дело в том, что самый обмен научной информацией в наше время приобрел в значительной степени устный характер.

При нынешней быстроте развития передовых направлений публикации не поспевают за результатами: хотя становится всё больше журналов, задержка в опубликовании подробных статей составляет теперь не менее года, а чаще около двух лет. Правда, большую помощь оказывают препринты и сжатые резюме, для которых имеются отдельные издания. Но из краткого изложения нелегко извлечь содержание работы: это доступно лишь узким специалистам в той же области, а учёные других направлений уже не могут следить за происходящим. При сжатом изложении опускаются доказательства, описания аппаратуры, сопоставления с предыдущими работами. Наконец, самая привычка к таким публикациям вырабатывает особый стиль научной литературы, невыгодно отличающейся от классической: такому стилю свойственны фрагментарность, торопливость, а иногда и небрежность. Более того, привычка к сжатым публикациям привела также к ограничению объёма подробных статей. Если в начале века объём статей предоставлялся усмотрению авторов, то теперь в большинстве журналов допускаются статьи не более чем в 15-20 страниц. Ограничение объёма соединяется с различными видами "кодирования" текста, то есть с формализованным изложением, по существу представляющим собой некоторый искусственный язык. При таких способах публикации научные идеи и результаты сначала "кодируются" автором, а потом читателю приходится их "декодировать". Издание книг запаздывает ещё больше, – даже на Западе рукопись может пролежать в издательстве 2-3 года, из-за некоторых особенностей массового производства.

Все эти причины вынудили учёных обратиться к прямому, устному обмену мыслей. При нынешнем быстром и относительно дешёвом сообщении, при отсутствии препятствий к заграничным поездкам, учёные всех стран, работающие в одной области, встречаются несколько раз в год и могут использовать научную информацию почти тотчас же после её возникновения, не дожидаясь публикации. Те, кто лишён возможности участвовать в этом непрерывном обмене, отбрасываются назад на несколько лет и, как правило, уже не в состоянии догнать своих коллег.

Поскольку советские учёные попадают на международные встречи очень редко, а приезжают, как правило, не те, кто способен активно участвовать в работе, то советская наука почти нацело отрезана от мировой. К тому же, заграничные поездки связаны у нас с унизительными процедурами, которых избегают как раз более независимые люди, и с добавочным унижением нищеты, потому что валюту экономят для разъезжающего по свету начальства.

Единственным средством, связывающим нас с мировой наукой, остаётся литература. Но даже в Москве и Ленинграде выписывается лишь небольшая часть необходимых журналов и книг. На покупку научной информации у нас нет валюты! Между тем, на это хватило бы незначительной доли расходов на ежегодный импорт зерна. Глупее всего истощать себе мозги. Но вряд ли можно объяснить это нашему начальству; вспоминается изречение Леца: "Те, кто съели все мозги, должны теперь накормить все желудки".

То немногое, что всё же выписывается, попадает в сеть наших "научных библиотек", давно потерявших все признаки цивилизации. Персонал этих библиотек состоит из малограмотных людей, а руководство из случайных аппаратчиков. Выписываются то одни, то другие журналы, никто не следит за образованием комплектов, и журнальный фонд превращается в дырявое решето. Если удаётся выписать какую-нибудь книгу, она тащится по библиотечным каналам два года, да и журналы приходят через много месяцев, если приходят вообще. Наша библиотечная система, устроенная до революции по лучшим европейским образцам, стала азиатской.

Вдобавок ко всему, наши учёные отличаются незнанием иностранных языков. Языкам учат и в школе, и в вузах, но никто не выучивается, потому что это ещё одна паркинсоновская система, цель которой никого не интересует. Надо только, чтобы приставленные к этому люди – армия преподавателей, всевозможные методисты и многоярусное педагогическое начальство ­­– выполняли требуемые формальности и получали свою мзду. Наши учёные едва разбирают со словарём статьи по собственной специальности, при встрече с иностранцами выбрасывают бессвязные английские слова, а чаще –  жестикулируют и нечленораздельно мычат. Все они убеждены в крайней трудности иностранного языка, полагая, что это особая специальность, требующая всей жизни. До революции, и ещё в двадцатые годы практическое знание иностранных языков считалось у русских учёных чем-то само собою разумеющимся. Но потом наступили времена, когда пребывание за границей стало преступлением, иностранцев надо было избегать, как чумы, да и самое знание языков лучше было скрывать, потому что опасно было чем-нибудь выделяться.

Так наша наука была отрезана от мира.

––––––––

К материальным условиям науки относятся, разумеется, приборы и лабораторное оборудование. Все наши экспериментаторы знают, что на советских приборах работать нельзя. Чтобы получить результаты, сравнимые с зарубежными, нужна и сравнимая техника. Но импорт приборов сведён к минимуму нехваткой валюты: здесь опять, как и в случае научной литературы, наше начальство в интересах желудков приносит в жертву мозги. Японцы после войны поступали как раз наоборот, отказывая себе в самом необходимом для преодоления отсталости, и пришли к другим результатам.

В тех привилегированных учреждениях, где всё-таки закупается западная техника, валюта достаётся фаворитам начальства: сильные люди института дерутся за неё с применением всех чиновничьих хитростей. Ясно, что в этих драках научные способности не играют роли, но победители и не нуждаются в них. Захватив импортные приборы (нередко стандартную продукцию западных фирм), наши научные феодалы милостиво разрешают своим вассалам работать на них, а потом подписывают статьи.

В некоторых случаях материалы, необходимые для научной работы, вовсе не поступают в продажу. Так обстоит дело с биохимическими препаратами, которые производят в небольших количествах ведущие зарубежные институты, обмениваясь этими продуктами между собой. Ясно, что они не дают их тем, кто ничего не может предложить взамен. Советские институты, не сумев удержаться на уровне передовых исследований, перебиваются чем-нибудь похуже, например, венгерскими препаратами, но и эти достаются не всем.

Особую категорию научного оборудования составляют компьютеры. Современные компьютеры приходится импортировать, поскольку советские вряд ли годятся даже для хозяйственных целей, не говоря уже о научных. Но продажа новейших компьютеров Советскому Союзу по очевидным причинам запрещена, и приходится довольствоваться коммерческой продукцией 10-15-летней давности. Даже эти машины являются контрабандой, добываются с большим трудом, обычно через посредников за несусветные цены. Таких машин у нас очень мало, и достаются они лишь привилегированным, почти исключительно военным институтам, где доступны самым важным из научных феодалов. Эти машины, рассматриваемые за рубежом как устаревшие и, как правило, уже снятые с производства, остаются для советских учёных предметом бессильных вожделений.

––––––––


Мы описали причины упадка нашей науки: дискриминацию по лояльности и происхождению, бюрократическое управление, изоляцию от мира и техническую отсталость. Последствия нетрудно себе представить. В настоящее время советская наука занимает не очень видное место в мировом научном сообществе. Хуже всего дело обстоит в экспериментальных исследованиях, где мы лишь в редких случаях можем состязаться с иностранцами, а в ряде областей, где требуются, например, современные компьютеры или биохимические препараты, просто вышли из игры. Во всём, что связано с техникой, мы стали аутсайдерами, и с психологической стороны вряд ли найдётся у нас более несчастный тип личности, чем учёный-экспериментатор. Он готов сбежать из своего отечества, и сбежит, как только ему откроют дверь. Не знаю, как это назовут по-русски, а по-английски это называется brain drain.

В официальных отношениях иностранцы вежливы, и это вводит в заблуждение наше начальство. Как мне рассказывали, на одном генетическом конгрессе снискал аплодисменты "мичуринский биолог" Глущенко, полагавший, что его доклад имел успех. "Что же тут удивительного, ­– комментировал рассказавший это человек, – представьте себе, что перед конгрессом выступит голый докладчик – естественно, это привлечёт внимание". Но в неофициальных отношениях иностранные коллеги не всегда так сдержанны. Когда японского учёного спросили, на сколько лет отстала наша вычислительная техника, он ответил без обиняков: for ever.

Относительно лучше положение теоретика, работающего с карандашом и бумагой. Но замечательно, что все новые направления теоретической физики возникают за рубежом, а наши физики только усваивают и иногда развивают прочитанное в иностранных журналах. По поводу этой сложившейся зависимости у физиков нет иллюзий. Чем больше предосторожностей принимается для охраны наших физических институтов, тем меньше остаётся охранять, и наши иностранные коллеги удивляются комической важности этих процедур, напоминающих Японию до революции Мэйдзи.

Даже в математике, где Россия занимала в прошлом почётное место, мы утратили свои позиции. И здесь новые идеи давно уже приходят извне, хотя время от времени какой-нибудь не добитый чиновниками чудак всё ещё выдаёт интересный результат.

Иностранцы, лишь отчасти знакомые с нашими условиями, удивляются, как советские учёные вообще ухитряются что-то делать. Всё, что делалось до сих пор, объясняется инерцией научных школ. Пока у нас были учёные, воспитанные до революции или в двадцатые годы, и пока эти люди занимали должности в институтах и в университетах, сохранялась ещё возможность серьёзного отбора аспирантов и ассистентов, а главное, сохранялись критерии оценки научной работы. Теперь же повсюду размножилась псевдонаучная деятельность, не ограничиваемая никакой обратной связью. Но поскольку всё-таки существует внешний мир, советской науке неизбежно придёт конец.

–––––––––

Почему же наша власть вообще допускает существование науки? Прежде всего, по невежеству. На Западе плохо знают наших руководителей и приписывают им невозможные для них сведения и соображения. Это чиновники, специально приспособленные к конкурентной борьбе внутри партийного аппарата. Вне этой среды они беспомощны и полагаются на экспертов, которых не умеют выбирать. Люди, сидящие в Политбюро, конечно, не понимают, что такое наука и зачем она нужна, но слышали, что наука всегда была и есть во всех странах, а потому полагают, что она должна быть и у нас. Они слышали, кроме того, что наука имеет отношение к производству и военному делу, и хотя не знают, какое именно отношение, но боятся её совсем упразднить, вспоминая прошлые конфузы с генетикой и кибернетикой. Теперь партийное руководство не занимается больше уничтожением целых научных направлений, предоставляя это Академии наук. Невежество начальства может быть даже полезно для некоторых уцелевших учёных, поскольку многие виды деятельности, не имеющие прямого выхода в производство, сохраняются ввиду их предполагаемого "прикладного" значения, но я не буду входить здесь в подробности, чтобы не выдать секреты этих учёных.

Прямое влияние науки на экономическую жизнь у нас незначительно, потому что все сносные образцы техники всё равно копируются с зарубежных и, тем самым, используются заложенные в них научные разработки. Но есть область, где приходится полагаться на собственные силы – это военная техника. Здесь единственный случай, когда советский учёный в самом деле играет серьёзную общественную роль. Институты, работающие на войну, лучше снабжаются импортным оборудованием, но кадровая политика в них ещё глупее, чем в других. Эти институты заняты преимущественно имитацией западной военной техники по опубликованным (естественно, устаревшим и неполным) описаниям и, в некоторых случаях, по краденым образцам. Начальство, уверенное в абсолютном превосходстве западной техники, большею частью прямо запрещает какие-либо оригинальные разработки. Кто лучше копирует, тот и лучший учёный. В этом есть некоторый здравый смысл, поскольку такая позиция отражает прошлый опыт нашей бюрократической системы. Бюрократы не любят рисковать.

Есть несколько институтов получше, где собрались когда-то серьёзные учёные. Когда их заставили заниматься военной тематикой, они пытались сохранить свои научные интересы и стали расплачиваться за право заниматься наукой, отдавая часть своего времени военным. Директор такого института, обычно сам бывший учёный, действует как двуликий Янус: одно своё лицо он обращает к начальству, уверяя, что выжимает всё возможное из своих учёных невольников, другим же подмигивает своим подчинённым, внушая, что он их понимает и защищает. Некоторые институты и лаборатории выторговали себе даже некоторые вольности, например, возможность держать у себя какое-то число евреев. Люди из таких учреждений очень гордятся либеральными порядками в своих шарашках. Я предполагаю, что этот термин известен читателю, но на всякий случай напомню: при Сталине так назывались институты за проволокой, где заключённые выполняли военные проекты под контролем НКВД. То же продолжается и сейчас, но исполнителям предоставляются кое-какие льготы, и считается, что они свободны.

Есть одно обстоятельство, делающее эту военную науку серьёзной. Когда-то у отсталых народов не было возможности угрожать европейцам: они могли выставить против ружей свои луки и стрелы, но соотношение потерь было всегда не в их пользу. С появлением ядерного оружия положение изменилось: чтобы угрожать, теперь достаточна возможность одного попадания. Нельзя пренебрегать тем, что наши учёные состряпали в своих шарашках: если кремлёвские стратеги запустят в Нью-Йорк две тысячи устаревших ракет со старомодными ядерными зарядами, и если хотя бы одна из них попадёт в цель, то Америка уже проиграет эту войну. Даже отсталое ядерное оружие – страшно, это поистине оружие Судного Дня. И сделали его советские физики. Напомню их имена.

Атомную бомбу спроектировали для Сталина Зельдович и Харитон. Сталин готовил в это время третью мировую войну, началом которой должен был стать корейский конфликт. Внутри страны он готовил новую волну террора, которая должна была покончить с последними остатками цивилизованного общества в России. Зельдович и Харитон прожили свою жизнь в славе и почёте, всегда пользуясь уважением своих иностранных коллег. Сахаров делал для Сталина водородную бомбу, когда тот был уже безумцем, вряд ли понимавшим смысл своих поступков. Конечно, Сахаров делал это совсем молодым человеком. Конечно, вся его дальнейшая жизнь была искуплением содеянного.

Но вчера я слышал по радио, как его приветствовал один американский учёный, почтительно называвший Сахарова "отцом советской водородной бомбы" – как будто это был некий патриотический подвиг, симметричный подвигу Теллера, – а затем восхвалял его, как борца за свободу. Я был удивлён таким близоруким энтузиазмом.

С интеллектуальной стороны здесь вряд ли есть симметрия, поскольку Сахаров, заранее зная о возможности некоторого достижения, лишь повторил открытие, сделанное другим. Американец из вежливости об этом забыл. Симметрии нет и с моральной стороны. Вероятно, этот американский учёный был воспитан в религиозной традиции, но ведь с точки зрения религии Сахаров должен рассматриваться как раскаявшийся грешник!

Между западной и советской наукой нет симметрии, ни интеллектуальной, ни моральной – как нет её между обществами, где они родились. К такому выводу, как я полагаю, неизбежно придёт читатель этой статьи.

 
 

Комментарии 

# Александр   28.01.2011 23:18
Бардак, происходит только потому что, для поступления в учебные заведения нам необходимо сдавать экзамены, но последние ни как не влияют на показатель интеллекта!!! Необходимо ужесточить отбор для поступающих не по экзаменам, а по жизненным убеждениям (зрелости человека и его моральной подготовленност и, идеям), а то каждый может сунуть деньги и пройти для обучения! Вот по этому у нас и туева куча подобных лжеучёных! Этими мерами Мы сократим ненужный штат сотрудников и каждый, будет заниматься своим делом! И вообще! Зачем нам ввели обязательное образование?!!! Ну не хочет человек учиться ! Так и не надо, а пускай идёт работать.Зачем кухарки лезть в банкиры только, потому что это престижно?
# Владислав   18.01.2012 16:22
Статья анонимного автора. Мог ли быть им А.И.Фет? Или же её при печати так доработали (отредактировал и) что А.И. не настаивал на авторстве? Хотелось бы знать.
# Людмила   19.01.2012 21:05
Статья Uczone bydlo была напечатана в польском журнале “Europa” № 1 (5) 1989 под псевдонимом A.N. Klonow.
наверх^