На главную / Биографии и мемуары / История моего современника

История моего современника

| Печать |


СОДЕРЖАНИЕ

  1. История моего современника (текущая позиция)
  2. Дорогие друзья!
  3. Именной указатель
  4. Песни Юрия Бендюкова

Я – бард простой

И не могу творить

По правилам искусства…

Роберт Бернс.

Июль 1786 года

Вместо предисловия 

Юрий Бендюков
Юрий Бендюков


Юрий Бендюков

Если кто помнит, в начале XX в. уже издавалась книжка с таким же названием. Правда, автор, В. Г. Короленко1, писал её 16 лет. Зато в итоге у него получилось замечательное повествование о героических представителях молодёжи XIX в. Но, несмотря на то, что Короленко, писатель, вошедший в золотой фонд русской литературы, поведал о своих ровесниках, которых один известный политик  назовёт позже «штурманами будущей бури», вскоре разразившейся в России – о них в наши дни предпочитают не вспоминать.

Как, впрочем, и о самой буре.

Что поделаешь: в каждой избушке свои погремушки, у каждой эпохи свои любимчики. В XIX в. – народовольцы, в XX в. – комсомольцы-добровольцы, в XXI в. –  ну, вы в курсе…

Я же на свою историю потратил гораздо меньше времени да, честно говоря, и забвения особо не страшусь, так как не вхожу в золотой фонд нынешней российской литературы. И задача моя скромнее – поведать вам, уважаемые читатели, не обо всех современниках, а лишь об одном. Кстати, он похож на героев Короленко – его тоже мало кто помнит.

Судите сами: актёру Высоцкому2, ничем не связанному с Красноярском (кроме участия в съёмках фильма «Хозяин тайги» на Мане) у нас посвящаются фестивали, проводятся конкурсы на лучшее исполнение его песен. Где-то даже изваяли памятник на тему его известной песни про волков. Высоцкий настойчиво внедряется в сознание молодёжи как популярнейший бард России, хотя это вопрос спорный. Во-первых, сам он никогда не причислял себя к бардам. Во-вторых, Якушева3, Визбор4, Ким5, Кукин6, Городницкий7, Окуджава8 и многие другие были не менее (если не более) популярными бардами того времени. Их песни молодёжь и знала больше, и пела гораздо чаше, чем Высоцкого. Свидетельствую это, как бывший студент 60-х годов.

И потом, это сейчас интернет, ноутбуки, скайпы, 50 телепрограмм на ТВ – в те же годы Красноярск был глухой провинцией да ещё насыщенной секретной инфраструктурой: военные заводы, ракетные части, лагеря… Вражеские «голоса» глушились, ТВ и радио транслировали две программы – московскую и местную. Бардов можно было услышать лишь на любительских магнитофонных записях да по радиостанции «Юность».

А в Красноярске 60-х годов самым известным бардом среди молодёжи был не Высоцкий, не Визбор, не Ким и даже не Окуджава, а Юра Бендюков9, наш, родной, местный – поэт, музыкант и гитарных дел мастер. Однако сегодня почему-то никому не приходит в голову организовать фестиваль его имени или объявить конкурс на лучшее исполнение его песен. Он забыт на своей земле, которую любил, о которой пел и в которой похоронен. Хотя в свое время его песни исполнялись Аркадием Северным10 и Михаилом Шуфутинским11, они были на слуху у красноярских туристов, столбистов, студентов. А «Робинзона», «Сигарету», «Синеглазую» и «Дельфина» распевали даже тинейджеры в пионерских лагерях.

В 80-90-е  г. г. фестивали, которые Бендюков с друзьями проводил на острове Сосновом, собирали тысячи зрителей, к нам съезжались и маститые барды, и простые любители авторской песни со всей страны, от Москвы до Камчатки. Если бы сегодня кто-то сумел организовать подобный фестиваль, звону было бы на весь свет. Но в то время считалось неприличным пиариться – да и слова-то такого не знали. А кроме того, были фестивали в Новосибирске, Норильске, Сростках, Саяногорске, Томске, Шарыпово, Юрге… Когда же у нас затевался Сибирский фестиваль авторской песни, все ехали сюда, ставили палатки на Сосновом – и три дня он был песенной республикой. Тут пробовали голоса и вставали на крыло будущие лауреаты и дипломанты всероссийской «Грушинки»: Ира Орищенко12 из Усть-Каменогорска, Сергей Наумов13 из Норильска, красноярцы Геннадий Васильев14, Лариса Ялынская, Евгений Савельев15 и совсем ещё юные томички Ира Абушаева и Марина Томилова16.

Кроме того, Юра был известен, как гитарных дел мастер, создававший уникальные инструменты. На его гитарах играли классику профессиональные гитаристы и свои песни – знаменитые барды 60-х годов. И как ни удивительно, но его инструменты до сих пор живы. Спросите у профессионала, сколько длится концертная жизнь гитары, он ответит: не более 5-6 лет. Нет, играть на ней можно и дольше, но звучать, как прежде она не будет.

А его гитары звучат даже через 20 лет!

И здесь самое время обозначить авторскую песню как социальный феномен, с чем, пожалуй, не каждый и согласится. Потому что социальные феномены проходят по ведомству хоть и почтенной, но скучной науки социологии. Авторская же песня – дело молодое и зачастую воспринимается не более чем «ля-ля у костра». Нет, уважаемые читатели, это далеко не «ля-ля». Это категория, я бы сказал, где-то даже философская.

Не верите? Тогда давайте серьёзно. Следите за мыслью.

Юрий Бендюков
Юрий Бендюков


Юрий Бендюков
Система устройства человеческого общества, как любая сложная система, складывается из подсистем, обеспечивающих её жизнедеятельность и выполняющих различные функции. Подсистемы не образованы изначально, «из яйца», они появились (и появляются) по мере усложнения всей Системы и необходимости сохранения её устойчивости.

Вначале подсистемы возникают, как некие субкультуры, которые, вроде бы, и не играют в обществе особой роли, но имеют тенденцию к росту. Бесперспективные субкультуры Система уничтожает. А те, что сумели адаптироваться и выполнять полезные функции, переходят в ранг подсистем. Классический пример – христианство. Субкультура бродяг, нищих и рабов, преследуемая властью – заняла, в конце концов, одну из ключевых ниш в общественном устройстве. Причём занимает её две тысячи лет. Значит, это уже никакая не субкультура, а подсистема, наделённая определёнными социальными функциями.

Запомнили? Идём дальше.

Авторская песня – тоже субкультура, востребованная в молодёжной среде, как и рок. Но рок инфицирован нам Западом, он не имеет национальных корней и поэтому постепенно деградирует (Сравните Шевчука17 со Шнуром18). Авторская песня – своя плоть от плоти. Здесь ничего не привнесено извне и не украдено: ни гармония, ни ритмика, ни тексты.  Наша, русская поэзия, наша, русская музыкальная гармония. А главное, авторская песня в отличие от рока (не в обиду будь сказано его фанатам) популярна среди мыслящей молодёжи. В ней ощущается не только присущий молодым фрондёрский привкус, но и желание видеть общество другим – менее лицемерным, циничным, более человечным.

И хотя всеми уважаемый Б. Ш. Окуджава, при жизни неоднократно заявлял, что авторская песня родилась в 60-е годы «на московских кухнях» – вынужден с присущей мне бестактностью заявить: метр ошибался. Чтобы не дискутировать на эту тему, отсылаю читателя к моему эссе «Семь нот» («ДиН» №4-94 г.), в котором я относил появление авторской песни аж к IX в. до н. э. Именно в ту пору она появилась – и не «на московских кухнях», а на заре человечества. В Древней Греции.

Опять не верите?

Тогда укажу ещё на один авторитетный источник – А. М. Городницкого, известного учёного, барда, песни которого я, да и все мои ровесники, распевали ещё в 1964 году, на первом курсе. В своей книге «След в океане» он тоже пишет: «…Если мы заглянем в нашу раннюю историю, в античные времена, то убедимся, что авторская песня существовала всегда. Задолго до появления печатных станков и даже письменности. Именно она легла в основу всех форм современной литературы. При этом изустное творчество было неизменно связано со струнными инструментами: арфа, гусли, саз, гитара».

Как хотите, а я больше доверяю Городницкому – всё же не просто бард, а ещё и геофизик, Платона знает, Атлантиду искал. Но если авторскую песню поют более двух тысяч лет и не только в разных странах, а даже в различных общественно-экономических формациях – значит это уже давно не субкультура. Это подсистема, существующая… Для чего?

Положим, я могу ответить – а вам самим слабо догадаться?

И вот в 1967 году в Красноярске появился парень, чьи песни сразу и повсеместно запела молодежь. Да не только у нас. Упоминавшийся выше Геннадий Васильев рассказывал, как школьником в Томской области организовал с друзьями вокально-инструментальный ансамбль, исполнявший кем-то слышанные песни Бендюкова. Причём, тогда никто из них не слыхал даже имени автора песен, с которым Геннадий познакомился через много лет.

Почему же сегодня о Бендюкове практически никто ничего не знает? В интернете можно  послушать песни Бена. Старые столбисты его тоже помнят. Но из памяти красноярского сообщества время, когда он считался неформальным лидером молодёжного объединения авторской песни – как-то незаметно выветрилось. Будто этого времени не было. Почему?

Потому что неформал? Или покупной торт всегда кажется слаще домашней выпечки?

В науке это называется коллективной амнезией – потерей обществом коллективной памяти. Коллективная память – одно из основных отличий человека от прочего животного мира. Говорят, с её утратой общество перестает эволюционировать. Академик РАН Н. Н. Моисеев, известный трудами по разработке моделей биосферы в условиях антропогенного воздействия, пишет в своих мемуарах «Как далеко до завтрашнего дня»: «Человек – единственное животное, создавшее коллективную память и коллективный интеллект. Осьминоги, чей мозг сопоставим с человеческим – не имеют ни коллективной памяти, ни коллективного интеллекта. Поэтому их развитие завершено».

То есть, если будет утрачена связь с прошлым, нас ждёт судьба осьминогов. Забавно?

Вот для того, чтобы сохранить коллективную память о времени, когда молодёжь тянулась к Юре и его песням, сохранить коллективный интеллект той поры, мы, его друзья решили издать книгу о Юре Бендюкове – поэте, музыканте, гитарном мастере. Когда это удастся сделать, не знаю – потому и спешу рассказать о нём хотя бы на страницах журнала.

Бен 

Юрий Бендюков
Юрий Бендюков


Юрий Бендюков

Под этим именем его знали по всей Сибири: в Новосибирске, Норильске, Томске и других городах. Он родился 22 марта 1946 г. в с. Ширяево Одесской области. Возможно, от родителей Бен и унаследовал музыкальные способности. Маму, Любовь Петровну до войны брали в Свердловскую консерваторию, а отец, Павел Иосифович Бендюков, играл на аккордеоне, впоследствии в Ульяновске преподавал теорию музыки в одном из училищ. Но война внесла свои коррективы в их судьбы:  Любовь Петровна стала военным санинструктором, а Павел Иосифович – артиллеристом. На фронте и познакомились.

После рождения Юра с родителями уехал в Китай, к новому месту службы отца. Там родители разошлись, и мальчик, уже вместе с отчимом, Мефодием Кузнецовым, и мамой приехал в Красноярск, где до шестнадцати лет звался Юрой Кузнецовым. Мама, Любовь Петровна сперва работала директором гастронома, но потом все чаще стала заглядывать в рюмку, её понижали в должности, наконец, уволили. Это была беда многих фронтовиков, но пьющий мужчина – картина привычная. А вот когда запивает женщина…

В таких случаях Бена отправляли в Усть-Дербино, где жили родители отчима – его дедушка и бабушка. Можно только догадываться, что чувствовал мальчик, у которого мама пила, вместо отца был отчим (да и тот умер в 1952 году) и даже дед с бабкой были неродными. Зато в Усть-Дербино он мог рыбачить, ездить в ночное, там появились друзья и первая полудетская безответная любовь. Но подходил срок, ему надо было возвращаться к матери в Красноярск, где он снова оставался один на один с самим собой.

А одиночество рождает поэтов …

Этой ночью луна

Мне уснуть не даёт.

Знать река Дербина

Посылает привет.

Что ж, сегодня без сна

Повстречаю рассвет.

Сбереги, тишина,

Светлой памяти след.


Это детство моё,

Это юность моя

Укоряют меня,

Что души не сберёг,

Не сберёг чистоты

В паутине дорог,

Был неправильно добр

И неправедно строг.


Я скакал на коне,

Вылетал из седла,

Я срывался со скал

И купался в вине.

Я летал над землёю

Мальчишкой во сне,

Видел счастья улыбку

И горя оскал…


Впоследствии, когда в 1993 году мать умерла, и Бен попросил помочь похоронить, он немало порассказал о своём противоречивом отношении к ней. Не буду повторять того, что он говорил, да и забыто многое за давностью лет. Помню, мы с Сашей Альшанским19, принимавшим участие в этом скорбном деле, помалкивали. Саша тоже сочинял песни, был участником нашего клуба и другом Юры. И никто из нас тогда подумать не мог, что в 2007 году Сашу похоронят здесь же, через могилу от места успокоения матери Бена.

Если бы молодость знала…

Когда Юре исполнилось 16 лет, пришла пора получать паспорт. Он поехал к своему отцу в Ульяновск, где записался на его фамилию – Бендюков. И если в детстве у него была школьная кличка «Кузя», то с получением паспорта детство кончилось. С этого времени и до самой смерти его будут звать – «Бен».

Ещё в школьные годы Бен стал ходить в городской дворец пионеров, где в авиамодельном кружке делал планеры, учился работать с деревом – строгать, сверлить, пилить, клеить – что впоследствии пригодилось. После школы поступил в ПТУ, где учился на слесаря. И там, начав, как и все ребята, играть на гитаре (а гитары у нас в подавляющем большинстве были тогда работы нашей Большемуртинской фабрики), задумался над тем, можно ли улучшить качество звука и как это сделать. Он начал изучать гитару: снимал верхнюю деку, смотрел, как приклеены пружины, пробовал менять схему их расположения. Тут впервые и пришла в голову мысль попытаться сделать гитару самому.

Укрепился он в этой мысли, когда после ПТУ стал работать настройщиком на фабрике пианино. Там Бен впервые увидел и начал сравнивать структуру различных древесных пород в процессе распила, обработки и сушки, их резонансные свойства, необходимые для музыкальных инструментов. Попутно освоил профессию столяра-краснодеревщика.

Однако на фабрике пианино Бен долго не задержался. Он органически не переносил однообразной, конвейерной работы. Сам как-то признался в одном газетном интервью: «Менял работы, как перчатки. Придёшь куда-нибудь, устроишься, махом освоишь, а дальше становится неинтересно. Скучно…».

На Столбах, где Бен бывал, как и остальная красноярская молодёжь, он встретил В. И. Дитриха20, профессора, преподавателя политехнического института. Они познакомились в «беркутянке», старой столбистской избе, построенной ещё в 1918 году. И Дитрих помог Юре устроиться в СибНИИЛП (Сибирский научно-исследовательский институт лесной промышленности). Там по проектам инженеров Бен делал макеты различных машин с навесными универсальными манипуляторами. Один из его макетов даже попал на ВДНХ.

Там же в СибНИИЛПе он начал делать гитары. И это стало делом всей его жизни – не однообразной подёнщиной, а неограниченным полем поиска. Где всегда рождалась новая идея, новая схема, новая модель – новая гитара. Материал для гитары Бен подбирал на фабрике пианино, в старых, разбиравшихся на дрова домах, выбирал стропила, а однажды на свалке обнаружил брошенный диван, обивка которого скрывала сухую дубовую основу. Наконец, нашёл постоянный источник: превосходный материал на забытых таёжных гарях – и ежегодно пополнял там запасы. Первую свою гитару сделал в 1967 году. Сам себе был и конструктор, и дизайнер, и мастер-краснодеревщик.


А в ноябре 1967 года состоялся первый Красноярский фестиваль самодеятельной песни, организатором его стал один из руководителей молодёжного клуба «Горизонт» Виталий Крейндель21. В технологическом институте прошёл конкурс, а на заключительный концерт собралось столько народу, что серьёзно опасались обрушения балкона. Балкон, слава богу, выдержал, и одним из победителей конкурса стал Бен.

В марте 1968 года трое участников конкурса: Бендюков, Ерёмин22 и Мельцер23 поехали на знаменитый Новосибирский фестиваль, где собрались ленинградские, свердловские, московские и другие барды – всего 27 авторов из 12 городов. И главное, ожидался приезд Александра Галича24. Про фестиваль, триумф Галича и книг понаписано, и в интернете есть сайт с мемуарами участников, фотосессией... Но наших ребят нигде не вспоминают.

А они тогда приехали практически раньше всех. И по просьбе организаторов фестиваля начали концерт 7 марта, до официального открытия: билеты были уже раскуплены, народ истомился от слухов, циркулировавших по городу («разрешат-не разрешат, приедут-не приедут?»), а основных участников – москвичей, ленинградцев – нет. Начали Ерёмин и Бендюков (у Мельцера голос сел, его песни пел тоже Бендюков). А уж потом появился Галич, за ним московские журналисты, московские барды. И кого из них интересовало, что там было в Доме учёных до их появления? Зато обо всём, что происходило потом, сегодня можно самым подробным образом узнать из интернета, книг, публикаций.

Журналистам, да и прочим, не было никакого дела до наших ребят, что вполне понятно.  Во-первых, в сравнении с приезжими именитыми бардами они были «малоизвестными». Во-вторых, все пасли Галича: организаторы фестиваля, барды, киношники, гэбэшники... Поэтому я не особо удивился, вычитав в программе концерта 8 марта в Доме учёных – в интернете, на сайте Новосибирского фестиваля 1968 года – что песни А. Мельфера (так окрестили Мельцера) исполнял Ю. Третьяков (то есть, Ю. Бендюков).

А что касается гитары, на которой играл Галич, тут вообще полный абзац: и москвич Сергей Смирнов, и ленинградец Валентин Глазанов25 – каждый утверждал, что метр на сцену выходил именно с его гитарой. Я же не раз слышал от Бендюкова, и Ерёмина, что Галич аккомпанировал себе на гитаре Ерёмина, а перед выходом всегда просил Бена проверить, как она «строит». И кто из них, по-вашему, прав? У меня лично сомнений нет! Хотя вся эта история с гитарой, на которой играл Галич, чем-то напоминает мне хохму с бревном, которое однажды Ленин нёс на субботнике в Кремле.

Наши барды получили автографы Галича: у Ерёмина он расписался прямо на его гитаре, у Бена с Мельцером – на входных билетах. Участвовали ребята и в нескончаемых диспутах, проходивших в Академгородке. Однажды московская журналистка, пытаясь примирить противников бардовской песни и её сторонников, призвала снисходительно относиться к песням бардов, сославшись на их непрофессионализм в поэзии. Но Мельцер, оппонентами которого, в пору его занятий в поэтическом объединении при ленинградской молодёжной газете «Смена», были Л. Васильева26 и И. Бродский27 – возмутился:

- Это почему нас надо пожалеть? Температура поэтического жара может быть разной, что у меня, что у Маяковского – но градусник, согласитесь, должен быть один. Поэтому не надо заранее относиться к творчеству бардов, как к поэзии второго сорта.

Там, в Новосибирске после ночного концерта в комнату к красноярцам (их разместили в общежитии) пришёл корреспондент журнала «Турист» и попросил у Бена песню. Ребята к утру переложили её на ноты, и «Турист» опубликовал песню с его автографом. Она была в духе тех лет, пафосная, и может сегодня кому-то захочется упрекнуть Юру в сервилизме:

Уходит юность к вершинам белым,

Шагает всюду под небом синим,

Уходит юность тропою смелых,

Туда, где трудно, где место сильным.


Ушли ребята, ушли упрямо,

Остались дома сироты-мамы.

Ушли ребята затем, чтоб просто

Зажечь в Саянах другие звёзды.


Над котлованом, встречая зори,

В земных делах в чудеса не веря,

Ребята знают, что скоро море

Волной окатит таёжный берег.


А вечерами под небом синим –

Нестройный хор голосов усталых.

Поют ребята о Бригантине,

О ЛЭП-500, о тайге, о скалах…

Да, сегодня звучит наивно. Однако когда песня сложилась, Бену минул 21 год, и он был абсолютно искренен в своём идеализме – а это, согласитесь, нечто совсем иное, нежели сервилизм. Мне возразят, что и его ровесник, Вадим Делоне28 был искренен, когда шёл на демонстрацию в защиту диссидентов, где его арестовали. Всю свою короткую жизнь (он умер в 36 лет) Делоне оставался противником советского романтизма и, конечно, никогда не сочинил бы подобных стихов. У него были другие стихи – обличительные.

Но, во-первых, Делоне в глаза не видел ребят, строивших все эти ГЭСы и ЛЭПы. Говорю не в укор: диссидент рушит, романтик строит – каждому своё. Человеку, поверившему в песни Галича, трудно поверить в рукотворные моря, созданные не зэками, а романтиками, вроде тех, что в стихах у Бена. А я их знал, с некоторыми даже встречался: с Солнцевым29, Белкиным30,  Марчуком31… Это потом время поделит их на сторонников и противников нынешнего сообщества. Тогда же они мчались в одном поезде и во всё горло распевали:

А я еду, а я еду за туманом,

За мечтами и за запахом тайги.

Во-вторых, Бен и Делоне – из разных миров. Делоне рос в другой среде: жил в Москве, учился в пединституте, имел непростую родословную. Дед был знаменитым математиком Б. Н. Делоне32, который, как только внука начал прижимать КГБ, отправил Вадима к бывшему ученику, академику А. Д. Александрову33 в Новосибирск. Тот поселил его в своём коттедже, где Вадим мог, не опасаясь гэбэшников, слушать передачи западных «голосов» о Пражской весне и об угрозе вторжения советских войск. С приездом Галича  Делоне был рядом на всех «посиделках», читал ему свои стихи… Короче – диссидент.

Но кто знает, что вышло бы из этого диссидента, родись он не в Москве, а где-нибудь у нас в Канске? Может, комсомольский поэт – а может, что и похлеще. Вы про «синдром солёного огурца» слышали? Тут главное, вовремя угодить в нужный рассол. Рассолу всё равно, кого довести до кондиции: хоть человека, хоть овощ. Да имей Бен такого деда и такие возможности, он может тоже стал бы диссидентом. Но он вырос не в московской профессорской семье, а в сибирской глубинке. И сочинял песни про то, что видел вокруг: про строительство Саяно-Шушенской ГЭС, про Ману, Столбы…

Так что не судите – не судимы будете.

Чем кончился Новосибирский фестиваль, известно. К тому же в дни фестиваля «Голос Америки» передал текст письма 46 научных сотрудников Сибирского отделения Академии наук и сотрудников Новосибирского университета в защиту диссидентов Гинзбурга34, Галанскова35, Добровольского36 и Лашковой37. Многие подписанты входили в число организаторов фестиваля. Поэтому власть решила в буквальном смысле из теплицы Академгородка пересадить их в открытый грунт – чтобы другим неповадно было. Михаила Макаренко38, вручившего Галичу серебряную копию золотого гусиного пера, некогда подаренного Пушкину, приговорили к 8 годам строгого режима. Доктора биологических наук Раису Берг39 уволили из института цитологии и генетики. Анатолия Бурштейна40 президента клуба «Под интегралом» лишили кафедры в университете. И т. д.

А Вадим Делоне уехал в Москву и 25 августа с семью единомышленниками вышел на Красную площадь в знак протеста против ввода наших войск в Чехословакию. Их моментально скрутили, избили и увезли. В этот раз даже дед не смог ему помочь…

В сравнении с новосибирцами красноярцы потерь не понесли. Никто из партийных бонз не корил их за участие в скандальном фестивале, «Горизонт» не закрыли, магнитофонные записи песен Бена с новосибирского фестиваля Крейндель потом слышал даже где-то на Байкале. И только когда они решили пригласить в Красноярск Евгения Клячкина41 – над ними разразилась гроза. Организаторов клуба, Крейнделя, Кравченко42 и Лившица43, вызвала в горком партии сама Н. П. Силкова44 (я слыхал, что она послужила Астафьеву прототипом партийной дамы в его «Печальном детективе») и заявила, что пока она здесь, Клячкин в Красноярск не приедет. Организаторы поняли, что отныне шаг влево, шаг вправо будет считаться побегом, а «заниматься художественной самодеятельностью», как советовала Силкова, они не собирались. И «Горизонт» прекратил своё существование.

А Бен к этому времени стал своим человеком на Столбах. И вполне прилично лазил по скалам – но однажды сорвался с «Авиатора» (так называется сложный ход на вершину «Перьев» по вертикальному ребру центрального «Пера», имеющего вид пропеллера). Падение стоило ему сотрясения головного мозга, от которого Бен потом страдал всю жизнь головными болями. И это ещё слава богу: на Столбах редкий год обходился без того, чтобы кто-нибудь не упал со скалы. Причём, срывались не только новички. 6 августа 1989 года легендарный столбист Володя Теплых45 упал с «Перьев», всегда покорявшихся ему раньше. Из-за ерунды погиб: недалеко от вершины под галошу попал крошечный камушек. И сорвался Володя, и пролетел 20 метров до земли за пять секунд.

Если бы молодость знала…

Впрочем, на Столбах Бен был больше известен своими песнями. Кудрявый, красивый, с мушкетерской бородкой, в кожаной лётной куртке на «молнии», с гитарой, на которой выжжено «Бен», он производил неотразимое впечатление, особенно на девчонок. А если где-нибудь в столбистской избе они сходились с Володей Хаскиным46 - это был аншлаг. Начинали петь вечером, заканчивали под утро. Набивалась изба доотказа, слушали, затаив дыхание. И когда гитару брал Бен, зрители записывали его песни или запоминали на слух (портативные магнитофоны были редкостью) – а на другой день они звенели на Столбах. Ещё через пару дней их пели уже в общагах Красноярска. Потому что никто и никогда не слыхал ни у Визбора, ни у Высоцкого таких песен про рисковых и бесшабашных парней:


С тобой беда такая приключилась,

Что я к тебе привыкнуть не могу,

Ведь у тебя недавно появилась

Первая извилина в мозгу.


Ха-ха! Держись покрепче за кушак,

А то ты в пропасть шлёпнешься, дурак.

И мы пойдём под лунный свет,

Найдём тебя мы или нет?

А коль найдём, то только твой скелет.


Эту песню Бена да ещё с гитарными фиоритурами до сих пор поют на Столбах – «своя!». Певали её наверно в компании с Беном и Володя Теплых, и Володя Хаскин.

А 2 апреля 1997 года Володю Хаскина хоронили – погиб в автокатастрофе. Мы готовили концерт в Доме офицеров, там должны были петь Бен, Васильев, Поповы47 – словом, все наши. Я накануне вечером позвонил Хаскину, попросил исполнить с Серёжей Поповым «Месяц спрятался за рощу» – у них это здорово выходило. Но он ответил, что договорился с машиной, и ему надо ехать в Новосибирск, снимать какие-то состязания (он спортивный фотограф). Я сам журналист, понимал, что такое срочное задание. Но не знаю, почему, без всякой надежды на успех, долго уговаривал его остаться и выступить с нами в концерте.

- Плюнь ты на эту поездку, мы так редко бываем вместе. Попоём, тяпнем по чуть-чуть…

- Не могу, Валера, скоро будет машина, - были его последние слова, и мы попрощались.

Назавтра узнал: после разговора, ночью он выехал и где-то под Новосибирском разбился.

Если бы старость могла…

Однако я забежал вперёд. После того, как «Горизонт» самораспустился, наступила пора безвременья. Кто-то относит возрождение клуба к 1972 году, кто-то связывает это с деятельностью Б. П. Соустина48, стараниями которого Евгений Клячкин всё-таки побывал в Красноярске – вопреки пророчеству Силковой. Кстати, впоследствии Клячкин играл на гитаре, сработанной Беном. Вам, однако, про это время лучше узнать из книжки «Романс листочка на ветру» (Красноярск-2000), предисловием к которой служит краткий очерк истории авторской песни в Красноярске, написанный Я. М. Кофманом49.

Я же сошлюсь на Бена, рассказавшего об этом в газетных интервью:

- Всё возродилось, после 1972 года. Точно не помню, я как-то отошёл от дел: всё гитары, гитары… Потом смотрю – что такое? Пять человек сидят, обзываются городским клубом. Собрал старых ребят, и мы опять начали с нуля. Серёжа Попов – президент КСП, я –    художественный руководитель, организовали фестиваль. С этим свяжешься и уже навсегда.        

Сейчас не могу припомнить, кто познакомил нас с Беном. Это было где-то в 80-х годах. Узнав, что я сочиняю песни и пою под гитару, он затащил меня в городской КСП. Пришёл я туда не без опаски, поскольку уже имел печальный опыт на эту тему. Летом 1968 года, аккурат после Новосибирского фестиваля у нас в Свердловске был смотр студенческой самодеятельной песни. На заключительном концерте за пять минут до выступления меня подвели к «куратору» смотра. И тот мягко, но настойчиво потребовал заменить песни про Вечного Жида («в зале же есть евреи!») и Вовку Снегирёва50 («да он у вас там с военной кафедрой конфликтует!») песней о любви («и зрителям приятно, и вам спокойней!»).  

Я взбеленился, нахамил «куратору» и ушёл с концерта. Назавтра у меня была защита диплома, после неё декан по секрету сообщил, что утром звонили «оттуда», спрашивали, что я за человек, когда у меня защита и куда распределяюсь. Декан, добрая душа, соврал, что я защитился досрочно, завербовался на север и уехал, куда – он не знает. Придвинулся ближе и тихо процитировал не знакомого мне тогда Апдайка: «Беги, кролик, беги!»

Именно так я и сделал. Думаю, это помогло избежать серьёзных неприятностей.

Теперь, придя в клуб, я опасался, что опять появятся «кураторы», будут советовать, что и как мне петь. Сегодня уже не секрет, что клубы самодеятельной песни через комсомол контролировались гэбэшниками. К счастью, возле нашего клуба никого из них и близко не стояло. Здесь оказалось много весёлых и талантливых ребят, впрочем, я уже рассказывал об этом в «ДиН» № 4-1994. Кто-то хорошо играл на гитаре, кто-то прекрасно пел, кто-то сочинял. И над всем этим царил Бен, который всех собрал вокруг себя. Хотя внешне он ничем не отличался от других, кроме разве одного: его называли по отчеству – «Палыч».

И ещё он отличался от всех своими песнями. С возрастом Бен всё реже пел в концертах. Зато когда был в настроении – его надо было слушать. Не знаю, как он это делал, но его песни создавали у слушателя эффект «дежа-вю». Погружаясь в исполняемые им песни, ты погружался в странно знакомую картину, нарисованную будто специально для тебя:


Мы о любви уже не говорим

Не те года, увы, уже не те.

В мелькании дней, в житейской суете

С грустинкой смотрим на календари.


Виски засеребрить торопятся года,

И прячется в сердцах неотданная нежность.

Обманчивый покой, в цепях души мятежность

Да кандалы дороги в никуда.


Не тронь огня души – не вороши,

Не разжигай упрятанные страсти,

Не раздувай огня любви-напасти

И перемены мне не ворожи…


Его всегда считали лирическим.автором. Норильский дуэт «Аян», в прошлом году переслал мне диск. Там из десяти исполняемых ими песен шесть принадлежат Бену. И все шесть – лирические: «Свет погасим, у свечи посидим с гитарой», «Робинзон», «Ты не говори мне», «Рябинушка», «Дельфин», «Капитан покинул судно».  Лирик…

Но это не совсем так. С годами тема любви, тема безмятежного созерцания окружающего мира, сменилась осознанием неизбежности жизненных невзгод. Постепенно всё глубже он уходит в себя, в свои мироощущения. Да и от привычной нашей клубной среды Бен тоже отдаляется. Во-первых, он делал гитары, и это было его заработком. Кроме того, Юра должен был ежегодно уходить в тайгу в поисках материала для своих гитар. И потом, у него же семья. Когда гитары раскупаются, жить можно – а когда нет? А если руки болят, да так, что рубанка не поднять? А ведь заказчик ждать не будет.

Его «Автопортрет на 40 лет» - это откровение, на которое не каждый из нас решился бы. Мы же привыкли скрывать свои неудачи, беды – мы же все гордые...  А Бен не скрывал:

Мой дневной рацион – из пакета супчик,

Крепкий чай, моцион – жив ещё голубчик.

Потому не грешу и не выступаю,

Не тельняшку ношу – рёбра проступают.


Только у одного поэта я слышал похожие интонации – то же горькое скоморошье веселье. Правда, тот поэт жил во Франции, в XV в., и звали его Франсуа Вийон. А сочинил он даже меньше, чем Бен: две небольшие поэмы и шестнадцать стихотворений, Всё это издали  через 25 лет после его таинственного исчезновения. Причём, издали не по рукописям, а со слов людей, знавших стихи наизусть. И сейчас тоненькая его книжка «томов премногих тяжелей». Так что, по-моему, у Бена ещё есть шанс, хотя он, вроде, не Вийон и не Галич.

Впрочем, как знать – он ведь тоже не особо стеснялся говорить то, что думал…


Догорела свечка на столе,

И в стакане капли не найти,

И Россия всё ещё во мгле,

Россияне всё ещё в пути…


А пути всегда большой длины.

Что ни день – истории урок.

И такой огромной ширины,

Шлёпаем то вдоль, то поперёк


Эх, загадка, русская душа…

Ты, планета, нас не презирай.

Можем сделать рай без шалаша:

Две фуфайки – вот тебе и рай.


И живёт Россия без оков,

Век такой свободы не видать:

Рай для сволочей и дураков,

Шито-крыто, тишь да благодать…


Погиб Бен три года назад, совершенно нелепо – от непотушенной сигареты в квартире вспыхнул пожар. Бушевавший огонь, каким-то чудом обошёл незаконченные гитары, висевшие на стене, но Бена опалил смертельным жаром. Через день от полученных ожогов он скончался в больнице. Как и предсказывал в одном из стихотворений:


Вспышкой в ночи – да всё ярче и ярче

Вдруг мне почудилось в сонном бреду:

Я на шесте, гуттаперчевый мальчик,

И под ногой ощутил пустоту.


В бездну сорвусь без начала и края,

В ночь, сквозь последнюю в жизни беду.

Может, к вратам поднебесного рая,

Может, у адских ворот упаду…


Вдова Бена, Ирина, мечтает с помощью друзей закончить создание уцелевших в огне инструментов и подарить их детям. Чтобы у каждого была память об отце – его гитара. Юрин новосибирский друг, Володя Брусенцов51, автор-исполнитель и гитарных дел мастер, уже взялся за их завершение. А мы, его красноярские друзья, через сорок дней после смерти Бена собрались в нашем клубе, в Доме учителя, и решили сделать книгу о нём: поэте, музыканте и гитарном мастере.


Это – один из её фрагментов.


Валерий Кузнецов.

Опубликовано в журнале "День и ночь"

№4 (август) 2013 г. 

 


Страница 1 из 4 Все страницы

< Предыдущая Следующая >
 

Вы можете прокомментировать эту статью.


Защитный код
Обновить

наверх^