На главную / История и социология / Крейн Бринтон. Идеи и люди. Главы 1-4

Крейн Бринтон. Идеи и люди. Главы 1-4

| Печать |


Глубоко ли коренилась классическая культура?

 

Возможно, что великая культура, которую мы связываем с древними Афинами, была всего лишь культурой привилегированного меньшинства, и что народные массы даже в Афинах не пользовались благами этой культуры. Вопрос заслуживает исследования, хотя ответ на него сам по себе не обязательно объяснит нам причины упадка этой культуры. В самом деле, было много человеческих обществ, и притом довольно долговечных, где привилегированные высшие классы имели представления о добродетели и красоте, вряд ли согласные с представлениями народных масс. Но можно думать, что некоторая степень такого согласия является условием действительно здорового общества, и во всяком случае общества, считающего себя демократическим в нашем смысле этого слова. В обществе американских южных штатов перед гражданской войной раскол между небольшой группой плантаторов-аристократов и большими массами бедных белых и рабов представляет очевидный пример социального раскола, несовместимого с нашим понятием демократии, и может быть несовместимого с образом жизни, описанным в речи Перикла. Вероятно, для западного человека действительно большой раскол между культурой правящего класса и культурой управляемых уже является признаком кризиса, угрожающего упадка.

Мы поставили очень трудный вопрос – насколько глубоко коренилась великая культура Афин пятого века? Соберем имеющиеся у нас отрывочные свидетельства и попытаемся их оценить.

Литературные свидетельства неоднозначны. Платон с его метафорой о золотых, серебряных и железных или бронзовых людях, Аристотель с его утверждением, что некоторые люди рождаются рабами, и многие другие писатели свидетельствуют, что интеллектуалы, во всяком случае, считали желательным резкое разделение на правящий класс, способный жить по обычаям великой культуры, и низший класс тружеников, не способных к такой культуре. Но с другой стороны, если не считать нашего независимого знания о существовании рабства, нет признаков, что Перикл обращался в своей речи лишь к части населения Афин, что он разделял граждан на категорию А и категорию Б. Вероятно, такие писатели как Платон и Аристотель были в действительности разочарованные интеллектуалы, свидетельствующие о начале разрушения великой культуры, и в некотором смысле, политические эскаписты. [Эскапист – человек, пытающийся уклониться от трудностей окружающей жизни]

Наряду с нападками Платона и Аристотеля на демократию, были и нападки иного рода. Их авторами были историк Ксенофонт, комедиограф Аристофан, замечательный анонимный памфлетист, которого ученые называют «Старым Олигархом», и другие писатели. Все это свидетельствует о том, что в конце пятого века афинская культура просочилась глубоко в жизнь простых людей, что Афины были в некотором практическом смысле демократией. Вряд ли эти писатели проявили бы такую горячность, сражаясь с чистой абстракцией.

К сожалению, для Афин у нас нет ничего вроде той информации, которая позволяет нам некоторым образом измерить глубину современной культуры. Например, у нас нет статистики афинской грамотности, и мы очень мало знаем о формальном образовании в Афинах. Там не было государственных школ. И, конечно, там не было печати и ничего вроде наших журналов и газет. Книги были рукописными свитками из дорогого материала, и не было ничего вроде публичной библиотеки. Когда впоследствии, в третьем веке н. э., были основаны большие публичные библиотеки, это были научные библиотеки, не предназначенные для широкой публики. Лишь состоятельные люди могли иметь собственные книги.

Но есть достаточные свидетельства, что даже при этом уровне общего образования и грамотности, культура такого рода, как мы описали, была в действительности широко распространена, по крайней мере в Афинах. В наше время мы настолько подпали под влияние письменности, что нам трудно представить себе интеллектуально развитое общество без печатного слова – хотя такие средства массовой информации как радио и телевидение уже ставят наших литературных интеллектуалов перед некоторыми новыми «жизненными фактами». Может быть, наши потомки, при доминировании телевидения или чего-то в этом роде, будут удивляться, каким образом одержимые печатью люди вроде нас могли считать себя образованными. Во всяком случае, литературная культура Афин была основана на устном слове, а не на письменном; в их лучшие дни афинские рынки, храмы, театры и другие общественные места были наполнены всевозможными людьми, занятыми сплетнями, торговлей, говорящими о политике, о погоде, о философии. Более того, искусства скульптуры, живописи и архитектуры, которые все видели в общественных зданиях, в религиозных ритуалах и в театральных спектаклях, ежедневно учили публику ценить красоту. Далее, мы знаем, что в Афинах и во многих других городах-государствах с более или менее демократической формой правления общественные дела были прямой обязанностью всех граждан мужского пола. Даже более олигархические государства вроде Спарты не доходили до абсолютизма; их граждане сознавали, что имеют некоторую долю участия в делах, и по крайней мере имели право одобрить или не одобрить в народном собрании решения своих правителей. Эти маленькие города-государства – ведь даже Афины были малы по нашим понятиям – были, пожалуй, больше похожи на старые городки Новой Англии, чем на что-нибудь иное из нашего опыта. Предметы, представлявшие общий интерес, всегда обсуждались публично. В формальных демократиях вроде Афин окончательные решения принимались голосами тысяч граждан, собиравшихся для публичных дебатов. Короче, у греков было правление, основанное на дискуссии; у них была политика именно такого рода, какую мы называем политикой – и самое слово «политика» греческого происхождения.

Политика этого рода есть вид воспитания, вид культуры – для тех, кто принимает в ней участие. Критики мягкого направления настаивали в то время, как и в наши дни, что средний человек поддается влиянию речей, руководствуется узкими эгоистическими чувствами, поддается бессмысленному действию толпы, нетерпим к подлинному превосходству и отличию – короче, представляет собой живот «Республики» Платона, занимающий к несчастью место головы и сердца. Самые резкие из всех нападок на действующую демократию принадлежат Аристофану: в его комедии «Всадники» Демос (то есть народ) изображается в виде комической фигуры полунегодяя-полудурака. Но, по-видимому, тысячи представителей этого Демоса сидели в театре и смеялись над этой карикатурой на самих себя, подобно тому, как американские бизнесмены покупали и читали «Бэббита» Синклера Льюиса. Во всяком случае, в Афинах и во многих других греческих городах-государствах пятого века люди всех слоев общества сознавали возможность выбора в политике и должны были составлять собственное мнение, даже если этот процесс не был утонченно интеллектуальным, как хотели бы философы. Может быть, в действительности греки обладали лишь той столичной ловкостью и живостью, той поверхностной сиюминутной озабоченностью происходящим, той общей изощренностью, какие мы видим в лондонских кокни, [Прозвище коренных жителей Лондона, особенно Ист-Энда] в парижских мидинетках [Мастерицы (прозвище в парижском просторечье)] или в жителях Нью-Йорка. Но кое в чем мы можем уступить любителям Греции: возможно и даже вероятно, что общий уровень мышления и вкуса в Афинах эпохи Перикла был выше, чем в любой соответствующей группе нынешней западной цивилизации.

Есть отрывочные свидетельства, поддерживающие тех, кто высказывает высокое мнение о среднем уровне культуры афинян великой эпохи. Траурная речь Перикла составляет самое замечательное в афинской литературе подтверждение этого высокого уровня. Но Перикл был политический деятель, и его можно заподозрить в том, что он льстил своей публике. Мы знаем, однако, что тысячи афинян высиживали долгие часы в театре, слушая пьесы великих греческих драматургов. Эти пьесы, в особенности трагедии, все были на очень высоком интеллектуальном уровне. В них не было таких слабых мест, таких уступок вульгарному вкусу или требованиям «реализма», как сцена с могильщиками из «Гамлета». Музыка и танцы, входившие в эти пьесы, были почти несомненно столь же высокого уровня. Лучшей современной параллелью для нас является опера – не итальянская опера, и даже не Вагнер, а сдержанная, трудная опера восемнадцатого века. Конечно, это рискованное сравнение, но трудно представить себе, чтобы все население какого-нибудь американского города (разумеется, в подходящей обстановке) выдержало бы «Дон-Жуана» Моцарта или «Орфея» Глюка. Может быть, массовая публика Афин посещала эти спектакли за недостатком других развлечений. Во всяком случае, она понимала кое-что из происходящего, поскольку эти сюжеты входили в ее фольклор. Для американской публики сюжеты большой оперы не являются частью ее фольклора. Настоящей параллелью могла бы быть «Оклахома». [По-видимому, популярная пьеса, о которой не удалось найти сведений]

Можно, конечно, сказать, что эти афинские пьесы были в действительности религиозными представлениями, составлявшими часть культа Диониса, и что аудитория вела себя таким образом, потому что они, в некотором смысле, чувствовали себя как в церкви, что масса людей шла смотреть трагедии, потому что этого требовала принятая религия. Может быть, эти люди и не понимали возвышенных речей; может быть, они даже скучали. Более того, в комедии, где были другие правила, было много грубости и неприличия. Конечно, Аристофан иногда пытается привлечь внимание зрителей не слишком высокими изречениями. Но в Аристофане нет ничего пустого, ничего столь скверного, как голливудские фильмы класса «Б», ничего столь глупого, как мыльные оперы нашего радио. И многое в его произведениях так же тонко и остроумно, так же обращено к подвижному уму слушателей, как пьесы современного драматурга вроде Дж. Б. Шоу.

Несомненно, репутация греков пострадала от реакции девятнадцатого века на традиционное поклонение всему греческому, начавшееся на Западе в эпоху Возрождения. Даже и сейчас есть такие любители древней Греции – и особенно Афин пятого века, – которые думают, что все афиняне способны были оценить лучшие человеческие мысли и чаяния. Есть классицисты, настаивающие, что в Афинах даже рабство не было настоящим рабством, и что греческое слово, обозначающее раба, doulos, следует переводить как «сотрудник». Для нашего реалистического, может быть разочарованного, а может быть даже скептического поколения естественно задаться вопросом, не было ли в Афинах в области искусства и литературы чего-то похожего на нашу сентиментальную музыку, наши комические картинки, наши макулатурные журналы, нашу цветную рекламу, наши безделушки и наши автомобильные дороги, обрамленные уродливыми зданиями. Эти вещи до нас не дошли, но время могло сделать свой выбор.

Платон и Перикл по-разному судили о своих согражданах, и в наше время нельзя решить, кто из них был прав. Может быть, здесь можно также применить греческое правило Золотой Середины. Афинская культура в ее время расцвета была в каком-то смысле собственностью всех афинян; но не все афиняне, не во всех случаях жили на ее уровне. Вероятно, она была шире распространена в эстетической области, чем в чисто интеллектуальной; вероятно, в политической и моральной жизни афинский человек с улицы был далек от Золотой Середины, от «гражданских добродетелей» городских собраний Новой Англии. В сущности, романтики вроде Гилберта Меррея не так уж неправы; в реальных Афинах есть жизнелюбие, неприличная энергия, склонность к авантюрам – не отразившиеся в учебниках черты великой культуры. Возможно, греки классической культуры ставили перед собой идеалы умеренности, самоограничения, гармонии именно потому, что они в действительности склонны были ко всевозможным эксцессам. Может быть, классические греки был вздорные, драчливые и безудержные экстремисты. Может быть, их культурные идеалы служили чем-то вроде компенсации того, чего им не хватало.

Вряд ли можно лучше передать особый аромат афинской жизни, чем это сделал Фукидид, сам умеренный консерватор, изобразивший устами Коринфянина контраст между живостью афинян и вялостью спартанцев:

«Афиняне… – сторонники новшеств, скоры на выдумки и умеют быстро осуществлять свои планы. Вы же [спартанцы], напротив, держитесь за старое, не признаете перемен, и даже необходимых. Они отважны свыше сил, способны рисковать свыше меры благоразумия, не теряют надежды в опасностях. А вы всегда отстаете от ваших возможностей, не доверяете надежным доводам рассудка и, попав в трудное положение, не усматриваете выхода. Они подвижны, вы – медлительны. Они странники, вы – домоседы. Они рассчитывают в отъезде что-то приобрести, вы же опасаетесь потерять и то, что у вас есть. Победив врага, они идут далеко вперед, а в случае поражения не падают духом. Жизни своей для родного города афиняне не щадят, а свои духовные силы отдают всецело на его защиту. Всякий неудавшийся замысел они рассматривают как потерю собственного достояния, а каждое удачное предприятие для них – лишь первый шаг к новым, еще большим успехам. Если их постигнет какая-нибудь неудача, то они изменят свои планы и наверстают потерю. Только для них одних надеяться достичь чего-нибудь значит уже обладать этим, потому что исполнение у них следует непосредственно за желанием. Вот почему они, проводя всю жизнь в трудах и опасностях, очень мало наслаждаются своим достоянием, так как желают еще большего. Они не знают другого удовольствия, кроме исполнения долга, и праздное бездействие столь же неприятно им, как самая утомительная работа. Одним словом, можно сказать, сама природа предназначила афинян к тому, чтобы и самим не иметь покоя, и другим не давать его». [Перевод Г. А. Стратановского]

 

 


Страница 12 из 23 Все страницы

< Предыдущая Следующая >
 

Вы можете прокомментировать эту статью.


Защитный код
Обновить

наверх^