На главную / История и социология / Крейн Бринтон. Идеи и люди. Главы 1-4

Крейн Бринтон. Идеи и люди. Главы 1-4

| Печать |


Греческая религия как мера культуры

Нам трудно было ответить на вопрос, как глубоко проникала в общество великая греческая культура. Современный американский интеллектуал невольно переносит на греческую культуру свои чувства, представления и вопросы, относящиеся к американской культуре. Он твердо уверен, что несмотря на усилия школьных учителей, [В подлиннике schoolmarms, старинное слово, соответствующее нашим «классным дамам»] Эмерсон и Уитмен для большинства американцев пустые слова, и он подозревает, что в древних Афинах, где не было даже школьных учителей, для большинства афинян так же мало значили имена Сократа и Эсхила. Но в конечном счете мы пришли к выводу, что этот взгляд извращает историю, что в сравнительно небольших Афинах в действительности не было столь резкого различия между элитой и простым народом. [В подлиннике highbrow и lowbrow]

К счастью, у интеллектуальной истории есть и другие источники, кроме искусства и философии. Один из лучших источников – это история религии. Но даже в этой области нелегко обнаружить, во что верил простой человек и как он себя вел; можно узнать лишь, что у него были определенные религиозные верования, несомненно имевшие отношение к его практической жизни. Кое-кто в самом деле может подумать, что если французский моралист Лабрюйер описывает французских крестьян перед великой Революцией как «животных, похожих на человека», то это объективное описание простых людей, что такие люди и в самом деле не способны к интеллектуальной жизни. Но эта крайняя позиция, внушающая говорящему приятное чувство превосходства, не соответствует фактическому поведению людей. Можно думать, что представление о Боге, столь важное для ученого богослова – или для святого – означает для него много больше, чем для простого верующего с его неуклюжей речью. Но было бы нелепо утверждать, что для этого невежественного человека представление о Боге ничего не значит.

В великую эпоху греческой культуры была официальная, в некотором смысле даже общепринятая греческая религия. Нелегко объяснить, а тем более понять, что у этой официальной религии не было ни теологических догм, ни настоящей библии, ни профессиональных жрецов, ни церквей, – во всяком случае, ничего этого не было в формах, привычных нам из христианского воспитания. Вера в олимпийских богов сводилась в догматическом смысле к тому, что эти боги существуют, обладают определенными силами и свойствами, и могут воздействовать на жизнь человека. При этом не было никакого вероучения, никакого катехизиса и, сверх того, не было убеждения, что существуют только эти боги. Жрецы и жрицы выполняли в храмах многочисленные ритуалы, но, в отличие от еврейских левитов и католических священнослужителей, они не были отдельной от населения группой. В некотором смысле они были жрецы по совместительству. Были, конечно, здания храмов, но не было церкви в нынешнем смысле этого слова, то есть сообщества верующих, существующего внутри более широкого общества граждан государства; в этом смысле греческая религия олимпийских богов не имела церквей. Американское представление о свободе вероисповедания, об отделении церкви от государства показалось бы греку бессмысленным. Когда, например, афинянин принимал участие в празднике богини Афины и входил в ее храм, Парфенон, то он был отчасти в настроении, которое мы называем патриотическим, а отчасти в настроении, которое мы называем религиозным. Но нам трудно представить себе это настроение в целом.

Все это не значит, что средний грек не верил в своих богов. Но к 400 году до н. э. меньшинство образованных людей перестало верить в них и искало более простой, этически более высокой веры в единого бога, тогда как другое меньшинство превратилось в скептиков, агностиков, рационалистов, отказавшихся от старых богов и не имевших надобности в каких-либо новых; наконец, некоторые греки стали исповедовать более мистические верования, наряду с официальной религией или вместо нее. Но, по-видимому, значительное большинство греков великой культуры сохраняло официальную религию. Трудно сказать, насколько горячей и глубокой была их вера; может быть, она ограничивалась выполнением телодвижений. Но выполнять телодвижения – значит принимать участие в формальном религиозном ритуале, а такое участие является общественно важным действием. В течение следующих шести или семи столетий официальная греческая религия отмерла так основательно, как только может отмереть религия. Но у нас нет причин полагать, что в течение этого времени она не была важной частью греческой жизни.

Кое-что из классической мифологии все еще остаются даже в современной Америке, более всех других стран порвавшей с очарованием великой греческой культуры, перешедшим к нам от учителей Возрождения. Мы знаем, что Зевс (по-латыни, Юпитер) был отец и предводитель богов, что он метал молнии, что у него были любовные связи и с богинями, и со смертными женщинами. В нашем уме смутно ощущаются ящик Пандоры, голова Горгоны, подвиги Геракла (по-латыни, Геркулеса) и другие сказания. Совокупность всех этих сказаний о богах и героях, составляющих содержание олимпийской религии, весьма обширна, она никогда не была установлена и кодифицирована в какую-нибудь библию.

Большинство образованных греков получало сведения о богах преимущественно из поэм Гомера, которые многие с юности заучивали наизусть. Но было и много других источников, иногда уходивших корнями в примитивное прошлое греков, а может быть даже происходивших от племен, населявших Грецию до того, как греки пришли в Средиземноморье из северной или центральной Европы и завоевали эту страну. Развитый политеизм Греции пятого и четвертого века имеет долгую историю, которой много занимались антропологи, социологи и историки религии. Но мы не можем здесь ответить на все вопросы о происхождении религий, о вере в духов или в наделенные жизнью ветры, деревья, водопады и все, что нынешние люди называют природой. К 400 году до н. э. греки уже пережили столетия размышлений и верований, выработав некоторую совокупность верований и ритуалов – не очень систематическую и даже не единую для всех греков, но все же определявшую их отношение к Большим Вопросам человеческого бытия.

Приведем в заключение обобщающее описание. Было множество местных божеств – нимф, героев, даже местных богов и богинь, или местных особенностей в поклонении более общим богам и богиням. Афина в некотором смысле была особым местным божеством Афин, но почиталась как богиня мудрости во всем греческом мире. Но несмотря на все это разнообразие, несмотря на то, что почти везде возникали новые боги, в религии было больше федеральной организации, чем в других областях греческой жизни. Святилище Зевса в Олимпии, где проводились олимпийские игры, и святилище Аполлона в Дельфах считались духовной собственностью всей Греции.

Большинство знатоков греческого мира согласно и с некоторыми другими обобщениями, касающимися греческой религии. Прежде всего, боги и богини – это человеческие существа, но бессмертные и восхваляемые, в положительном смысле слова; они несравненно сильнее смертных; для верующего они подлинно неземные, священные существа. Может быть, они представляли для него нечто вроде Супермена из комиксов в восприятии ребенка – и не только ребенка! Но, с другой стороны, они похожи на людей. Все семейство богов и богинь ест, пьет, ссорится, занимается любовью, предается всевозможным вожделениям, и притом вечно, как хотелось бы человеку. Но они не всегда могут получить то, что хотят, потому что пожелания других богов и богинь могут расходиться с их собственными. Даже Зевс не всемогущ: достаточно прочесть о попытках Зевса управлять своим беспорядочным семейством, чтобы ощутить, что Зевс – самый злополучный из богов. Но он всегда может отыграться на смертных, так как в отношении смертных мужчин и женщин он всесилен.

Поэтому люди должны были всячески стараться заслужить расположение богов или избежать их немилости. Нередко это было трудной задачей, если верить Гомеру. Его герой Одиссей очень нравился Афине, но смертельно оскорбил ее соперника и дядю Посейдона, бога морей. В конечном счете Одиссей вполне преуспел, потому что Афина вообще – и несомненно в этом случае – считалась выше Посейдона. Но простой смертный, никогда не может быть уверен, кто из богов одержит верх, так же как игрок, ставящий на какую-нибудь лошадь.

Конечно, такая неопределенность не отучает людей от азарта. И греки в некотором смысле делали ставки на своих богов. Смертные совершали ритуальные действия – приносили в жертву животных, воздвигали вотивные надписи – и ожидали от богов ответных благодеяний. Весь этот аспект греческой религии обычно описывается латинским выражением do ut des – даю, чтобы и ты мне дал. И, как правильно отмечает современный автор, когда верующий приносил в жертву Посейдону барана, чтобы безопасно совершить морскую поездку, он не молился при этом личному богу, не пытался искупить какой-нибудь грех, который он совершил или мог совершить, не общался со справедливым богом, озабоченным внутренней и внешней жизнью его поклонников на земле. Короче говоря, религия олимпийских богов вовсе не была религией Христа, Магомета или Будды.

Одним из важнейших учреждений греческой религии был оракул. Величайшим из оракулов был оракул Аполлона в Дельфах. Почти каждый в какое-то время обращался к оракулу, либо по поводу тяжкой семейной проблемы, либо по поводу финансовых трудностей, предстоящего опасного путешествия, или чего-нибудь в этом роде. Ответ бога, говорившего через храмовую жрицу, часто был довольно туманным [Здесь приводится английское слово oracular, произведенное от «оракула» и означающее «темный», «загадочный»], но, как правило, был и утешительным; он никогда не побуждал к необычным или романтическим поступкам. Несомненно, жрецы весьма содействовали сохранению принятого в Греции устойчивого образа жизни. Диапазон отношения к оракулам был, во всяком случае в эпоху Перикла, столь же широк, как диапазон отношения к чудесам среди нынешних христиан. Имеется ряд свидетельств о том, что многие образованные греки не верили в них. Но они были очевидным образом частью официальной религии.

Оракулы были, однако, несовместимы с тем новым средством человеческого ума, которое мы назвали объективным мышлением. Жрецы слишком часто давали уклончивые ответы; более того, казалось неразумным, что бог, занятый важными делами, беспокоится из-за всех этих интимных, личных вопросов. Современные мягко настроенные любители древних греков не скрывают своего смущения при виде такой привязанности к оракулам и многих других грубых суеверий, свойственных этим детям света. Они в некоторой степени утешаются, заметив в американской печати рекламы предсказателей и астрологов. Они указывают – вполне справедливо, – что греки были намного ближе нас к примитивному обществу, из которого они вышли, что даже в их великой культуре неизбежно сохранялись обычаи, которые нынешние антропологи связывают с «примитивными» племенами. И, наконец, они говорят, что греки не были узколобые рационалисты, что они ощущали таинственные глубины жизни, все области человеческих переживаний, не поддающиеся прямому расчету. Оракулы, обеты, жертвы, интимные сделки с не очень благородными богами и богинями – все это не так уж далеко от духовных борений драматургов и философов в этом мрачном, извращенном мире, как будто созданном не для человеческого счастья.

К сожалению, в итоге всех этих описаний у среднего американского читателя может возникнуть впечатление, что у греков в действительности совсем не было религии, или во всяком случае таких чувств, которые мы связываем с религией. Но такое представление вряд ли справедливо. У греков не было таких чувств к своим богам, какие у нас есть (или должны быть) к нашему Богу, но они отчетливо сознавали, что их боги реальны, что они имеют власть над ними и над всем остальным миром и что надлежащим поведением (то есть ритуальными действиями) они могут обратить эту власть себе на пользу, а пренебрежением к этим действиям могут обратить ее против себя. Это никоим образом не самый высокий вид религиозного воображения. Но это подлинная религия, и пока в нее верили, она играла свою роль в поддержании общественного порядка, чувства принадлежности к некоторой общности, необходимого для действия человеческих учреждений. Ритуальные предписания этой религии были многочисленны, сложны и охватывали всю область человеческих интересов, по крайней мере на уровне обычной повседневной жизни; благочестивый грек соблюдал все эти ритуалы точно так же, как благочестивый иудей соблюдал закон Моисея.

Теперь, после столетий нашего опыта, недостатки этой религии кажутся нам очевидными. Это не очень утешительная религия. Может быть, она была достаточна для довольных жизнью. Она была достаточна для преуспевающих. Но неудачникам, кому всегда не везло, она не предлагала почти ничего – даже сколько-нибудь убедительного объяснения их несчастья. Она не обещала награды в другом мире, возмещающей страдания в этом. Политические и экономические бедствия обрушивались на города-государства, все большее число людей видело, что боги не дают им привычных благ, столь ценимых в великой культуре, и простому смертному приходилось искать удовлетворения вне олимпийской религии, в чем-то другом.

Официальная олимпийская религия не только не знала отчетливо определенного рая и ада; она и в этом мире не доставляла человеку того удовлетворения, которое можно назвать коллективным религиозным экстазом. Для американцев одну из форм этого экстаза можно приблизительно описать как нечто вроде собраний евангелических возрожденцев, «трясунов» или проповедей на открытом воздухе. Мы не станем обсуждать здесь, насколько утонченны или благородны такие формы экстаза в некоторых религиях. Но, насколько мы можем судить, эти виды экстаза не возникали из торжественного культа Афины или из игр в честь Зевса. Они вызывали, конечно, энтузиазм, напоминающий наши чувства по поводу Четвертого Июля [День Независимости в Соединенных Штатах], но не специфическое религиозное возбуждение, не одержимость.

Наконец, все это собрание сказаний о богах многим стало казаться нелепым в научном отношении и непристойным в моральном. Например, говорилось, что Зевс принял вид лебедя, чтобы соединиться со смертной женщиной Ледой. Из этого союза возникла героическая пара воинов-близнецов, Кастор и Поллукс. В наших нынешних выражениях, биологическая сторона этой истории стала казаться несколько необычной. Но если даже вы способны воспринять историю Леды и лебедя как чудо, событие, не относящееся к естествознанию, или как «миф» в смысле двадцатого века, то есть сообщение глубокой истины, не выразимой на рациональном языке, то вы можете все же ощутить, вместе с Сократом и Платоном, что соблазнение и прелюбодеяние – не божественные поступки. Мы еще не в состоянии оценить относительное значение этих двух подходов, научного и морального, в разрушении олимпийской религии. На среднего образованного человека, по-видимому, действовали тот и другой, но в общем, эта интеллектуальная критика вряд ли глубоко проникла в массу населения, даже в Афинах около 400 года до н. э. Кощунство, то есть открыто выраженное сомнение по поводу принятой религии, было одним из пунктов обвинения, по которому был осужден на смерть Сократ.

В конце великой эпохи мы находим в Греции описанную выше традиционную религию с множеством местных вариантов, утвердившуюся как верование основной массы греков. Мы обнаруживаем также, в широком смысле этого выражения, два отклонения, или два вида развития этой традиционной религии: одно из них, философское, нам в значительной мере известно, другое же, эмоциональное или мистическое, известно нам гораздо меньше, но могло иметь большее значение.

С очень давних времен до нас дошли отрывочные письменные свидетельства о групповых культах, возникших в недрах традиционной религии, содержавших, по-видимому, эмоциональные элементы, отсутствовавшие или мало заметные в традиционной религии. Это очень трудный вопрос, и ему посвящена обширная литература. Здесь мы можем лишь заметить, что эти «мистерии» связывались с Деметрой, богиней плодородия, или с жизненными силами, или с Дионисом-Вакхом, богом опьянения, или с Орфеем, великим музыкантом, очаровавшим даже бога подземного мира. Ученые спорят о том, насколько эти культы основаны на чужих божествах, заимствованных с Востока, насколько они могли быть пережитками примитивного поклонения духам Земли, и насколько они могли независимо развиться в цивилизованной Греции. Во всех таких культах заметны элементы, чуждые олимпийской религии, или развивающие ее отдельные мотивы.

Отметим, что они обещали своим посвященным весьма реальное личное бессмертие. Например, орфизм проповедовал учение о метемпсихозе, или переселении душ. Это учение близко подходило к представлению о первородном грехе, отождествляющем с грехом всю материальную, чувственную жизнь, жизнь в этом мире. По учению орфизма, если душа не способна освободиться от тела, она осуждена на вечный цикл перевоплощений, и тем самым на страдание. Но посвященные в орфические мистерии, обращенные в эту веру могут избежать такого цикла, могут освободить свою душу для вечной жизни в блаженстве. Мы не знаем в точности, какие ритуалы и правила были для этого необходимы, и прежде всего, какое поведение необходимо было в земной жизни, чтобы обрести это спасение. Враждебно настроенные критики говорили, что орфизм был всего лишь разновидностью магии, без высоких моральных понятий, что инициация, обеспечивавшая спасение, сводилась к повторению определенных формул, к ритуальным очищениям и к оплате жрецов. Но такие антиклерикальные аргументы постоянно возникают в истории религий.

Опять-таки, в этих культах есть представление об умирающем и воскрешающем боге, доказывающее верующим, что смерть обманчива, что вопреки видимой смерти существует личное бессмертие. Тело умирает, но душа живет – если душа надлежащим образом превратилась в часть божественной души. Это отождествление человеческой души с бессмертным богом осуществляется обрядом инициации и поддерживается ритуалом. Подробности этих церемоний нам в точности неизвестны. На вершине религиозного экстаза некоторые из поклонников Вакха могли в самом деле чувствовать, что сами стали Вакхом. Верующие устраивали церемониальные трапезы, и на этих трапезах некоторые из них могли ощущать, что едят плоть своего бога и тем самым прямо обретают его бессмертную силу.

Как мы уже сказали, олимпийская религия не поощряла, и даже не допускала исступления. Но мистические культы вызывали его. Подробности их, опять-таки, неясны и противоречивы, но участники их ритуалов несомненно доводили себя до значительного нервного возбуждения. Поклонники Вакха танцевали до изнеможения. Но даже культ Вакха не был простым высвобождением низменных сторон человеческой природы. Если верить драматургу Еврипиду, который почти наверно не был посвященным, а скорее был рационалистом, скептически относившимся к религиозному экстазу, поклонники Вакха жаждали душевного мира, как и верующие всех высших религий. В пьесе «Вакханки» хор девушек поет [Автор приводит весьма вольный английский перевод рифмованными стихами. Мы цитируем соответствующие места (эпод пролога и стасим третий третьего эписодия) в переводе И. Анненского]:

О, как мне любо в полянах,

Когда я в неистовом беге,

От легкой дружины отставши,

В истоме на землю паду,

Священной небридой одета.

Стремясь ко фригийским горам

Я хищника жаждала снеди:

За свежей козлиною кровью

Гонялась по склону холма…

[Небрида – Nebris, оленья кожа, которую носили, согласно греческой мифологии, Дионис и его свита]

……………………………

Милая ночь, придешь ли?

Вакху всю я тебя отдам,

Пляске – белые ноги,

Шею – росе студеной.

Лань молодая усладе

Луга зеленого рада.

Вот из облавы вырвалась,

Сеть миновала крепкую.

Свистом охотник пускай теперь

Гончих за ланью шлет,

Ветер у ней в ногах,

В поле – раздолье.

Бегом мчаться отрадно ей,

Даром, что члены сжимает усталость;

Тихо кругом – она рада безлюдию,

Рада молчанию чащи зеленой.

Когда ж над вражьей Главой

Держишь победную руку ты, –

Это ль не мудрость?

Это ль не дар от богов нам прекраснейший.

А что прекрасно, то любо всегда!

Насколько распространены были эти экстатические религии? Были ли они в самом деле религией простого человека? Может быть, олимпийская религия, подобно великой культуре – как мы ее называем – в действительности даже в Афинах составляла лишь достояние аристократического меньшинства? На все эти вопросы мы не можем с уверенностью ответить. Но кажется маловероятным, что в великую эпоху Греции эти мистические культы были в самом деле религией большинства греков. Лишь по отрывкам, случайным ссылкам, рассеянным в разных местах кускам информации мы узнаем об орфизме, о культе Диониса, и даже о более традиционных мистериях Деметры в Элевсине, близ Афин. Конечно, это были тайные культы, и содержание их ритуалов в то время не предавалось огласке. Конечно, эти культы находились вне респектабельной традиции великой культуры, и писатели этой культуры были к ним обычно враждебны или равнодушны. И в лучшем случае у нас есть отрывочные сведения о греческой культуре, не содержащие ничего похожего на перечень религиозных сект. Но все-таки похоже на то, что мистические культы были на обочине греческой жизни великой эпохи, что они не были верой простого человека. Они составляли, по-видимому, меньшинство по отношению к основной линии греческой культуры, не сравнимое в количественном смысле с баптистами и методистами, не говоря уже о католиках; скорее они напоминали трясунов или свидетелей Иеговы.

Реакции философов и образованных людей на олимпийскую религию нам хорошо известны, здесь у нас есть не обрывки информации, а целые трактаты. Как уже говорилось в этой книге, Сократ является примером того, как философы пытались объяснить мир разумнее, чем старые сказания, и как они искали лучших форм поведения, чем предписанные традицией. Некоторые из них довольствовались тем, что рассудительно принимали этот мир, с этическими и эстетическими правилами Золотой Середины. Другие, и примечательным образом Платон, были не столь довольны; они стремились к существенно лучшему миру – к иному миру. Постепенно философы стали влиять на мистерии, снабжая их изощренной теологией – и эта теология впоследствии сильно повлияла на христианскую теологию, например на уже известное нам представление об умирающем и воскресающем боге.

Вероятно, самые образованные афиняне конца пятого века уже далеко отошли от традиционных верований и ритуалов олимпийской религии, хотя и не так далеко, как Сократ и Платон. В конце концов, принимать участие в поклонении Афине значило принимать участие в жизнерадостной, деятельной жизни Афин великой эпохи. Эти образованные афиняне были воспитаны на сказаниях Гомера. Когда они видели эти сказания, наряду с другими, в изображении своих драматургов, это действовало на них так же, как на людей елизаветинской эпохи исторические драмы Шекспира. Более того, в изложении этих драматургов даже самые примитивные и дикие из этих сказаний становились возвышенными дискуссиями о человеческой судьбе. Трагедии Эсхила, Софокла, Еврипида представляют собой возвышенные, поэтические и конкретные обсуждения тех же вопросов, которые волновали философов. Что такое справедливость? Что такое добродетель? Справедлив ли мир, где мы живем? Как отличить правильное от неправильного? Не все драматурги отвечали на эти вопросы одинаково; даже те трое, чьи труды до нас дошли, были людьми разного темперамента.

И все же можно утверждать, что у этих трагедий есть общая этика, намного превосходящая по уровню этику традиционной греческой мифологии, что их авторы достойно и мужественно принимают этот суровый мир и близки к той более оптимистической светской позиции великой культуры, о которой уже была речь. Аттическая трагедия не рационалистична, не безразлична к глубинам человеческого чувства, не оставляет без внимания таинства жизни, но она, конечно, не делает столь глубокого различия между этим чувственным миром и иным миром божественной реальности, какое делали Платон и христиане. Как полагали образованные афиняне, эта вселенная устроена вовсе не так, чтобы легко доставлять человеку счастье. Нередко человек страдает не только за свои грехи, но и за свои добрые дела. Боги – если вообще есть боги – не столь невинные преувеличения людей, какими они кажутся в старых сказаниях. Боги тоже подвержены судьбе, необходимости, таинственным и неизбежным узам, какие связывают людей. Люди несут свою судьбу в собственном характере, который не вполне зависит от них самих, а тяжко нагружен их наследственностью, физической и социальной. Но этой судьбе, этой необходимости человек может противопоставить свое мужество и достоинство, стяжав в борьбе с ними честь и даже некоторый душевный мир. Достойная жизнь – это не легкая жизнь, это не всегда успешная жизнь в обычном понимании успеха, и прожить ее надо на этой земле, и больше нигде. Но такая жизнь возможна.

Это суровое восприятие мира не удовлетворяло Платона и многих других образованных греков. В действительности Платон многое заимствовал у так называемых пифагорейцев, организованной группы, составлявшей связующее звено между народными мистическими культами и философами. Пифагорейцы были чем-то вроде элитарной секты. Их название произошло от имени основателя и главы этой группы, философа и математика Пифагора, с теоремой которого о прямоугольных треугольниках мы уже знакомы. Пифагорейцы верили в переселение душ и во многие другие представления орфического или восточного происхождения, смешивая все это со своей собственной математикой (это была хорошая математика, передовая для своего времени); их мистическая вера и культ напоминали, может быть, некоторых современных астрономов, смешивающих свою науку с поисками Бесконечного Бога. Их фундаментальное ощущение, что наука открывает нам не механический, завершенный, автоматический мир (как его представлял себе средний физик девятнадцатого века), а обнаруживает загадочный мир, вызывающий приключения мысли, вполне согласно с позицией многих современных ученых. В интеллектуальном отношении пифагорейцы были вполне респектабельны, и Платон, вероятно, многому у них научился.

В конечном счете Платон выработал моральные требования, если и не совсем отвергающие, отталкивающие плоть и ведущие к ее умерщвлению, то по меньшей мере отчетливо направленные к неземной цели. Платон не одобряет влечения плоти, даже умеренные. Масса людей безнадежно погружена в грязь чувственной жизни, но немногие избранники могут узреть свет и жить чистой жизнью, жизнью идеи и идеала. Плоть погибнет, но идея – душа – бессмертна. Возможно, Платон вначале верил в какую-то форму пифагорейского учения о переселении душ. Но в конечном счете из него выработался удивительно чистый идеалист, можно сказать, почти христианин и пуританин. Его бог един, вечен, совершенен, бесконечен и реален. Человеческая душа может – более того, должна – стремиться к соединению с этим божеством, но не с помощью ритуала, магии или каких-либо иных земных ухищрений. Душа должна очиститься от материального тела презрением к телесным вожделениям. Мы не знаем, был ли сам Платон аскетом, и во многих его диалогах – например, в «Филебе» – он близко подходит к традиционному греческому взгляду на телесные удовольствия. И хотя в своих более радикальных настроениях он приравнивает тело и материю ко злу, он никогда не рекомендует спасать душу самоубийством. Спасение требует жизни как можно менее физической, как можно более духовной. Эта простая формулировка покажется последователю Платона неправильной, сам Платон выражает то же самое очень красивыми словами; но это представление показывает, как далеко отошел Платон не только от понятий простого человека, но также от традиций и идеалов великой культуры. Подобные идеи свидетельствуют о том, что многие люди уже не находили этот мир столь свежим, возбуждающим, вдохновляющим местом, каким он представлялся Периклу, а также художникам и писателям великой эпохи.

 

 


Страница 13 из 23 Все страницы

< Предыдущая Следующая >
 

Вы можете прокомментировать эту статью.


Защитный код
Обновить

наверх^